Битва за Лукоморье. Книга 3 - Вера Викторовна Камша

нужно переправить в Китеж, но попробуй скрой такую добычу, а пускать Мираву к карге в одиночестве богатырь не собирался.

В то, что затворница все еще хочет в яги, даже если прежде и собиралась, Алеша не верил, но вдруг вербовщица ее околдует или как-нибудь еще голову задурит? Наставники чуть ли не месяц потратили, втолковывая будущему Охотнику, как злонравные хитрецы обманом добывают у простаков клятвы, которые не отменишь и не обойдешь.

Выходит, вернуть метлу-то? Алеша обвел глазами протоку, и тут его осенило. Лесные жители падки на человечий хлеб, водяные – на человечьи же побрякушки, но и те и другие превыше всего ценят уважение и вежливость. Не угодливую, корыстную, а искреннюю. Перстней-запястий молодой китежанин не носил, златники за серьезную услугу предлагать неловко, но на дне кошеля обнаружился еще и золотой оберег на удачу, купленный давным-давно в Великограде. Вот и ладно!

Золото разбило сонное зеркало и кануло на дно, унося с собой старые, как леса да болота, слова. Незваный гость извинялся за потревоженную воду, желал спокойных зимних снов да светлого пробуждения, а заодно просил сберечь до поры до времени малую вещицу, за которой явится, когда снега сойдут да пролески отцветут. Не просто так явится, с гостинчиком.

Теперь оставалось ждать, и Алеша дождался: рядом словно огромная рыбина плеснула, и на поверхности, там, где исчез оберег, начал вспухать водяной пузырь. Раздуваясь, он шел рябью и вытягивался, все сильней напоминая всплывающий сундук, полупрозрачный, перевитый для верности желто-зелеными веревками увядающих водорослей. Вода в протоке казалась стоячей, не было и ветра, но «сундук» уверенно и неторопливо поплыл к Алеше. Внутри него беспокойными рыбками кружила пара листочков, и шевелил клешнями растерянный рак.

– Спасибо тебе, – от души поблагодарил водяного китежанин. – По весне вернусь… А не я, так от меня. Придут, поклонятся, скажут, мол, от Алеши-Охотника.

Невидимая рыба плеснула еще разок, мол, ясно-понятно. «Сундук» с хлюпаньем открылся, и богатырь, вытащив за хвост незадачливого рака, сунул внутрь тяжеленную «вещицу». Новоявленное хранилище с залихватским чмоканьем захлопнулось и, неспешно откочевав на самую середину протоки, ушло в глубину.

– Готово, – весело доложил богатырь возившейся со своей куколкой Мираве. – Если твоя яга спросит, скажем, что метла ее на дне, и ведь ни словечком не соврем! Кусок ступы я с собой тоже прихвачу, вдруг на слово не поверит, что разбилась.

– Может, и не поверит, – волшебница не отрывала взгляда от соломенной помощницы. – У тебя снедь какая-нибудь при себе есть?

– Проголодалась?

– Не я, Благуша, – девушка указала взглядом на свою куколку. – Я ее не кормила, чтоб не мешала с ягой говорить, а теперь разговор у нас такой пойдет, что любая помощь лишней не будет.

– Благуша, значит? – пробормотал охотник, вспоминая ползавшего по шее Буланко красного паука. – А по виду жуть жуткая.

– Благословение это матушкино и помощница моя. Без нее нам солоно прийтись может.

«Зачем к этой ехать? – слышавший все Буланыш недовольно стукнул копытом. – Лучше от нее. Поедем, поскачем, никто не догонит».

– Буланко говорит, незачем нам возвращаться. Лучше я тебя отвезу хотя бы к тем же зверинщикам, они люди славные, а сам – к яге. Так, мол, и так, тебе с ними не по пути. Ну а драться вздумает, мы отобьемся, ни избы, ни ступы у нее здесь нет.

«Отобьемся! Я с ног ее железных собью, а ты мечом!»

– Избы у нее здесь нет… – медленно повторила отшельница. – Дай слово китежское, что никому слов моих не передашь.

Душу излить Мираве хотелось, уж это-то Алеша видел, но для спокойствия волшебнице требовалось слово, дать которое богатырь не мог. Вернее, мог, зная, что нарушит, если отшельница скажет что-нибудь в самом деле важное. Китежане не вправе такое скрыть от Китежа, но не обязаны в этом налево и направо признаваться. И вообще откуда ему знать, что за тайны у Миравы? Может, от них Охотникам никакого толка, да и старшие не болтливы… Выслушают, запомнят, никто и не узнает, кто и когда вести добыл.

– Не дам я тебе слова, – буркнул Алеша. – Не могу. Я – Охотник, мое дело Белосветье от Тьмы беречь, а это не только мечом махать, но и ушки держать на макушке. Про яг мало что известно. Сила у страхолюдин немалая, а чего от них ждать, неведомо, тут каждое лыко в строку, ты уж прости.

– Спасибо, что врать не стал. Про яг, если нужно, можешь рассказать, вот про меня не надо.

– Лады, – такое слово он даст, хотя Миравиных тайн он и так бы никому не выдал. – Ты про харчи спрашивала. В сумах у меня сухари есть и зайчатина. Вяленая. Годится оно твоей Благуше?

– Ей все годится, лишь бы еда человечья была.

«Зачем зайчатину? – немедленно расстроился Буланко. – Сам ведь любишь, а этой все равно! Пусть сухари грызет!»

Вяленую зайчатину Алеша и впрямь уважал, потому и вывалил перед Миравой всю, что была. Чем и как станет эта… Благуша есть, богатырь не представлял. Рта у нее не имелось, на соломенной головенке только пара глазок поблескивала. Почему-то подумалось, что сейчас под этими глазками прорежется рот, но все оказалось куда заковыристей. Отшельница разложила на земле сухари вперемешку с мясом, вытащила куколку из кошеля, шепнула «покушай да про мое горе послушай», положила изрядно с прошлого раза выцветшую советчицу на сухари и отошла, почти отскочила.

Куколка прилипла к угощению, словно была намазана смолой. Что творилось под соломенным тельцем, китежанин, само собой, не видел, но выцветший до серости сарафанчик стал понизу розоветь и розовел, пока не обзавелся алой каймой, затем Благуша дернулась и перекатилась вправо, накрыв немалый кусок зайчатины. С мясом пошло быстрее, богатырь не успел толком удивиться, а куколка, сверкая покрасневшей почти до пояса одежкой, переползла на кучку сухарей. Там, где она только что возилась, не осталось ни крошки, зато раздался уверенный тоненький голосок.

– Ох и дел ты, доча, по глупости наделала, ну да управимся! А добрый молодец поможет…

* * *

Возвращались шагом по своим же следам. Ехать было всего-ничего, но поговорить они успели. Алеша теперь знал, считай, все, только не то, какой худ толкнул синеокую красавицу спутаться с жуткими каргами.

Это, впрочем, терпело, сперва требовалось избавиться от вербовщицы, не разворошив при этом осиного гнезда. Яги стояли одна за одну и свято блюли свои правила. Пока их избранница не вступила хозяйкой в новую избу, она могла, вернув полученный задаток, разорвать заключенный сдуру договор, но не сбежать. Бегство считалось шагом к отступничеству – и за беглянкой начиналась настоящая