Битва за Лукоморье. Книга 3 - Вера Викторовна Камша

корцом меда в отведенных для того особых горенках наверху. Сушила умел угодить посетителям, побратавшимся с синей волной и со свежим соленым ветром. Держал харчевню чисто, кормили там вкусно и от пуза, вином угощали отменным, как и крепкой до изумления малиновой и перцовой медовухой, а смешливые девки-подавальщицы были, как на подбор, одна другой краше. И это еще не всё. На каждый накрытый для гостей-моряков стол в «Летучей рыбе» всегда ставили бесплатную миску с нарезанными лимонами, одним из лучших средств против «красной слюны». Квашеная капуста с брусникой или моченая клюква обходились бы корчмарю куда дешевле, чем эта заморская редкость, но тут он, сам бывший мореход, с расходами не считался.

У входа в харчевню капитана и остальных уже нетерпеливо поджидали Полуд, Абахай, Новик и Мель. Все четверо тоже всласть набродились по рынку – и, как и товарищи, успели понаделать покупок в торговых рядах.

Тяжелая дверь знакомо заскрипела, распахиваясь перед Садко. Порог просторной полутемной трапезной, наполненной гулом голосов, смехом, стуком посуды и дразнящими запахами жареного мяса и чеснока, капитан переступил первым. Следом в харчевню, продолжая весело переговариваться на ходу, гурьбой ввалились прочие мореходы с «Соколика».

Зал был забит чуть ли не до отказа, как Садко и опасался – «Летучая рыба» никогда по вечерам не пустовала. Ярко горели свечи, отбрасывая желтые круги на столешницы, заставленные снедью и кувшинами с вином, по бревенчатым стенам и резным балкам потолка прыгали вытянутые тени от голов и плеч – человеческих и диволюдских. Рокотал бубен, заливалась жалейка да гудел смык. В одном углу хмельные голоса вразнобой тянули что-то душевное про синие очи да белую березоньку, в другом, на северном языке – про троллиху, влюбившуюся в красавца-рыцаря и сулящую бедолаге богатые подарки, ежели он ее в жены возьмет. Между столами сновали с мисками и кружками девицы-подавальщицы. Перешучивались задорно с посетителями и заодно успевали звонко хлопать по чересчур игривым мужским рукам, тянущимся куда не надо.

– Ой, кто к нам пожаловал, батюшки-светы! Садко, да ты ли это?!

Обернувшаяся на скрип двери бойкая молоденькая девчонка в нарядной льняной рубахе и красно-синей юбке-плахте брякнула на лавку поднос с пустой посудой и, звеня монистами, вихрем подлетела к капитану «Сокола». Не стесняясь ни его товарищей, ни заухмылявшихся гуляк за столами, радостно повисла у Садко на шее и чмокнула гусляра-новеградца в бороду.

– Я самый, – приобнял капитан чернокосую красотку, с удовольствием целуя ее в ответ в тугую свежую щеку. – Всё хорошеешь, Даринка, цветешь, как яблонька! Местечко свободное для дюжины оголодавших мореходов найдется? А то, вижу, у вас нынче, как и всегда, присесть некуда.

– Для тебя и для твоих молодцов-удальцов – как не найтись? – Даринка лукаво стрельнула глазами в сторону восхищенно уставившихся на нее Абахая с Каратаном. – Расстараемся. Только, чур, уговор – потом на гуслях сыграешь? Стосковалась душа по твоим песням! Почитай ведь больше года ты у нас не бывал…

– Для такой красы ненаглядной хоть всю ночь играть буду, пока струны не лопнут! – пообещал Садко, поправляя на плече ремень гуслей. – Дядька Сушила как, поздорову ли?

– Поздорову, – Даринка ловко наклонилась, подхватывая поднос, и на высокой груди снова звякнули мониста. – Сейчас у него человек посадника сидит, а как разговор закончат, скажу хозяину про вас, он обрадуется… Покуда проходите, располагайтесь – вон у стены как раз стол освободился. Заказывать чего будете?

– Да всё, что есть в печи, на стол мечи! – рассмеялся Садко. – И вина лучшего не забудь, милая. Хотя у вас плохого не держат.

– Вина сейчас принесу, красного да белого, – повела плечиком Даринка. – И сыру с оливками солеными. А там скорым часом и уха поспеет, и мясо по-кавкасийски, и севрюга по-ольшански, и всё прочее!

Копуш среди прислуги в «Летучей рыбе» не водилось, и стол, за которым уютно устроились капитан с товарищами, быстро заполнился закусками и кувшинами. Разлили по первой, разгонной – и выпили для начала за ветер удачи да за хорошую волну, чтобы помогало всегда «Соколику» в пути и то и другое.

Садко, цапнув горсть оливок, в ожидании ухи и жаркого потихоньку рассматривал жующих, чокающихся и хохочущих гуляк за соседними столами. Безалаберную суматоху и шум портовых харчевен он, не в пример Витославу, любил: каких только занятных нечаянных встреч у их очагов не случается – и каких только песен да баек в таких местах не понаслушаешься! Да и знакомства с веселящимися купцами часто хорошим барышом оборачивались.

Народ в «Летучей рыбе» собрался, как всегда, разномастный. Больше всего было моряков и торговцев, одетых по-славийски, но хватало и иноземцев. Кроме северян, догорланивших песню про троллиху и заказавших еще жбан пива, обнаружилась в зале троица южан в клетчатых бурнусах. Рядом с ними расправлялись с жареным гусем крепкие чернявые парни в широких цветных шароварах, вышитых безрукавках и повязанных набекрень косынках. А вон, на лавке напротив, нянчит кружку какой-то темнокожий диволюд с сомовьими усами – и тут же раскатисто храпит, уронив голову в миску с холодцом, кто-то мохнатый. Соседи-люди на него никакого внимания не обращали – эка невидаль, пускай себе отдыхает болезный.

– Капитан, смотри! – потянувшись к Садко через стол, затеребил Нума новеградца за рукав.

– Ох ты! – Милослав тоже оторвался от тарелки и чуть колбасой не поперхнулся. – Ангамане, чтоб мне утонуть на мелком месте! Радята, тебе впору в ведуны подаваться – вот так встречу Руфу напророчил!..

По лестнице, что вела из обеденного зала в верхние горницы, спускались двое псоглавцев, одетых в легкие синие набедренники. Оба – такие же здоровяки, как Руф, но отличались на вид от морехода с острова Никоверан они сильно. Да и не диво: принадлежали эти его сородичи-земляки совсем к другому племени.

У Руфа вытянутая вперед морда смахивала на волчью. Уши были заостренными, густые пучки серо-черной шерсти, росшие на щеках и спускавшиеся до плеч, он скреплял на концах медными зажимами, а длинные волосы на голове зачесывал назад и собирал в хвост. Силища плечистого могучего псоглавца не переставала удивлять Садко и его товарищей, но оба Руфовых земляка были сложены еще тяжелее, крепче и мощнее. Короткие морды, широкие и массивные челюсти, висячие маленькие уши, а гладкая иссиня-черная шерсть на мордах и мускулистых телах – в подпалинах. То ли рыжих, то ли светло-бурых, издали да при свечах не разберешь. Доходящие до лопаток смоляные гривы за ушами заплетены в тонкие косички и перевиты пестрыми нитями бус, а на лбах, над бровями, у обоих был нарисован золотой краской круг с расходящимися в стороны рогами. Руф