Битва за Лукоморье. Книга 3 - Вера Викторовна Камша

– Благодарствую, мне не надобно, – замотал головой Бану. Густую бороду матрос-северянин себе сам подравнивал, а волосы, схваченные кожаной повязкой, носил длинные, ниже плеч, и на висках заплетал в косицы.

– А ты, гусляр, красоту навести не желаешь? Ох и кудри у тебя, парень – просто смерть девкам! – брадобрей, скользнув глазами по ремню гуслей на плече Садко, перевел взгляд на лицо новеградца – и вдруг шагнул вперед. – А это что? Рубец совсем свежий, это чем тебя так зацепило?

С деловитой бесцеремонностью человека, привыкшего, как все цирюльники, не только стричь-брить, но и нарывы посетителям умело вскрывать, и зубы рвать, и раны перевязывать, мастер приподнял прядь волос над левым глазом Садко. Полоска красноватого шрама, пересекавшая бровь и висок, всё еще была заметной – хоть Витослав и постарался на совесть, залечивая капитану рану своими снадобьями.

– Жутко вспомнить: ворона-людоедка когтем задела, – с озорством усмехнулся новеградец. Настроение у него теперь было лучше некуда – так почему бы не ответить честно на участливый вопрос хорошего человека? – Чистая правда, чтоб мне провалиться! Громадина страшенная – крылья аж солнце закрывали, да еще вся в броне из железных перьев! Ничем ту броню не пробить было, только кинжалище зачарованный ее и взял… А схватился я с той вороной на одном дальнем острове волшебном, там чудищ лютых не счесть. Такие злющие – чуть друг друга не едят!..

Рассказать брадобрею о своих недавних подвигах Садко постарался почти не преувеличивая. Ну разве что самую малость приврал, для пущей занятности: железноклювая гигантская ворона у него, увлекшегося, незаметно превратилась в трехголовую да огнедышащую, а подлец и убийца Товит – в могучего чародея-чернокнижника. А пока новеградец рассказывал, вокруг как-то сам собой успел собраться добрый десяток зевак. Одни зачарованно развесили уши, другие понимающе хмыкали через губу, но расходиться не спешил никто: не каждый день услышишь такую красочную и лихо сплетенную байку!

– Повезло еще, что без глаза тебя эта ворона не оставила… Эх и складно ты, друг, сочиняешь – любо-дорого послушать! – мастер тоже счел ответ шуткой, но историю, которой его угостили, оценил. – А вот примочки я тебе, парень, поприкладывать всё же советую. Есть у меня зелье хорошее, продам недорого… Так что, неряхи, никто из вас себя в порядок привести не хочет? А то на Руси да в таком виде непристойном показываться – совесть не замучает?

– А, ладно, давай! – сдавшись, тряхнул медной серьгой в ухе Каратан. – Всё же идем веселиться, а там ведь и девицы пригожие будут… Негоже к ним вваливаться ахлушей [42].

Тут как раз подошли управившиеся с покупками Милослав с Радятой – и вместе с капитаном да остальными, добродушно посмеиваясь, приготовились смотреть на Каратаново преображение. А брадобрей с помощником уже усадили их товарища на скамью и закутали до подбородка белой холстинкой.

– Как стричь? – прищурился мастер, оглядывая черную шевелюру Каратана. – В кружок, просто лишнее везде снять – или, может, виски да затылок подбрить, как китежане носят?

– Подбривать не надо! – аж подскочил тот. – И бороду сбривать – тоже! Подровнять малость. И хватит.

Дело свое цирюльник знал до тонкости. Полетела в кипяток мыльная стружка, защелкали ножницы, очень похожие на те, какими овец стригут, только поменьше, запела на оселке и заблестела бритва – и скоро брадобрей, в последний раз коснувшись чернявой макушки матроса гребнем, гордо поднес к лицу Каратана зеркало: готово, мол.

Преображенный охнул. А Милослав пробасил, высказавшись разом за всех:

– Слов нет… Хоть на княжеский пир впору!

Выглядел Каратан теперь до того молодцевато и щегольски – прямо жених. Зеваки и соскучиться толком не успели, а цирюльник и лохматую гриву волос ему подкоротил, и зачесал набок волнистую челку, и искусно подправил бороду да усы. Садко тоже согласился про себя, что это стоило серебряной монеты, которую потрясенный мореход вытащил из кисета и вложил брадобрею в ладонь.

– Ну чистый султан!.. – только и вымолвил Каратан, восхищенно подкручивая перед зеркалом лоснящийся тугой ус.

Все прочие слова у него, как и у Милослава, куда-то делись. А брадобрей, видно, решил ковать железо, пока горячо:

– А в баньку у вас, ребята, сходить охоты нет? Просолились ведь небось, хуже селедок… Видите дом на углу, прямо через площадь – во‐он где на вывеске над воротами шайка с веником намалевана? И попаритесь на славу, и кости вам разомнут, и одежу вашу выстирают да выгладят… А после парной там, вдобавок, сперва в воде студеной можно охладиться, потом в воде вареной с травами понежиться, а потом, ежели кому угодно, еще и в бадье с молоком – это уже за отдельную плату! Ручаюсь, довольны останетесь!

– Прямо как в сказке звучит! – широко улыбнулся Садко. – От хорошей баньки мы бы не прочь, да сейчас некогда, ждут нас. Вот завтра, может, и заглянем!

* * *

Их и правда ждали.

От торговой площади, где команда «Соколика» так подзадержалась, к детинцу вела извилистая широкая улица. В нее, как ручьи в реку, вливались улочки поуже. Почти все дома – добротные, окна украшены кружевными наличниками и расписными ставнями, каменные крылечки – узорными коваными навесами. Мостовые под ногами – не из деревянных плах настеленные, а булыжные, над дверями богатых купеческих лавок и харчевен пестрели яркие вывески. Поглядеть любо-дорого. Правда, встречались по дороге и избы победнее, и ворота с пооблупившейся краской, но это уж как водится – такое повсеместно попадается, хозяин хозяину рознь, а тут еще и город портовый: воздух влажный, ухаживать за домом непросто.

Небо над крышами налилось алым, в переулки стремительно вползали сумерки. На перекрестках, где заступала в ночной караул городская стража, уже зажигались угловые уличные светильники с горящими внутри толстыми сальными свечами. В больших и богатых русских городах они диковинкой давно не были, недаром ходила присказка: «На Руси светлой – и ночью свет на каждом углу».

Харчевня «Летучая рыба», куда сейчас направлялась команда «Сокола», стояла почти сразу за площадью. Раскрашенную деревянную вывеску даже в сумерках было видно издали: красовалась на ней, залихватски подмигивая прохожим, танцующая на хвосте над гребнем волны развеселая рыбина, покрытая золотой чешуей. В плавнике она каким-то образом держала пузатую кружку, увенчанную белой шапкой пивной пены.

О заведении Сушилы Мокеевича шла добрая слава и в городе, и среди заезжих мореходов, а торговые гости нередко назначали друг другу встречи в «Летучей рыбе». Благо там можно было не только закусить-выпить-повеселиться в общей зале, но и о делах без помех побеседовать за