Дункан Мак-Грегор - Одинокий путник

— Прочь! Уа-у-у! Пр-р-очь!

Случайный прохожий, конечно, вполне мог принять этого толстяка за лесного демона, но только не такие бывалые путешественники, как Рыжая Соня и Одинокий Путник.

— Уа-у-у! Всех порешу-у-у!

— Что ж он так орет? — недовольно покачал головой Шон, укладывая в мешок остатки трапезы.

— Наверное, буйнопомешанный,— предположила девушка и убрала кинжал в ножны, ибо не имела дурной привычки драться с безумцами.— Только бы не плюнул. Я слышала, их слюна заразна…

Тут безумец, который был уже совсем близко, как раз-таки плюнул, метя именно в Соню, но не попал. Тогда он закинул голову к небу и гнусно завыл. Путники вздрогнули. Негодование охватило их.

Юная воительница решительно шагнула навстречу толстой лошадке, ухватила толстяка за ногу и сдернула с седла. Он свалился на землю и затих, тараща в серое небо крошечные светлые глазки. Эхо от его воплей прокатилось по лесу, растворяясь в тишине.

— Что случилось, друг мой? — участливо склонился над ним Шон.— Жив ли ты? Мертв ли?

— Осторожнее, Одинокий Путник,— предостерег его Тротби.— Сейчас он пнет тебя под колено, проворно подскочит и с рычанием вцепится в горло. Отойди от него подальше…

— Он что, твой приятель? — с подозрением спросила Рыжая Соня.

Тротби не успел ответить, потому что хитрый толстяк вдруг ловко пнул Соню в бок левой ногой, а Шона под колено правой, потом проворно подскочил и с рычанием кинулся в бой. Шон, запросто одолевший трех железных воинов, здесь растерялся. Он стоял, с печалью во взоре глядя вдаль, в то время как толстяк висел на его шее, извивался, скрежетал зубами и пытался его придушить. Возможно, этот день стал бы последним в жизни Одинокого Путника, и он, минуя периоды зрелости и старости, уже теперь превратился бы в легкое облачко, плывущее на ветерке, если бы не своевременная помощь Тротби.

Переступив через Рыжую Соню, которая ваг лялась в канаве у края дороги и не могла подняться, поскольку ножнами зацепилась за толстый корень ближнего дуба, он подошел к толстяку сзади, рывком оторвал его от Шона и отбросил в сторону.

— Остынь, Гиддо,— сказал он спокойно.— Ты опять все перепутал. Это мои друзья.

— Тьфу, Нергал побери мою вспыльчивость! — проклинал себя толстяк, посыпая лысину пеплом из костра.— Я принял тебя за сотника Лобла, господин. Он столь же высок и широкоплеч как ты, столь же статен; вот только глаза у него злые, а у тебя добрые. Но я-то слеп как крот! На два шага отойди, и я не различу, шемит ты или не-медиец!

— Слишком много болтаешь, Ги,— осадил его Тротби,— Господин Одинокий Путник уже простил тебя.

Шон кивнул. Он до сих пор еще не мог опомниться от внезапного нападения воинственного толстяка и сейчас находился в оцепенении, мыслями устремясь в неведомые миры, где все затянуто туманом и никакого просвета не бывает никогда.

— Он что, твой приятель? — сумрачно повторила вопрос Рыжая Соня, счищая с одежды листья, раздавленных муравьев, мошек и прочую дрянь.

— Можно и так сказать,— ответил Тротби.— Он пестовал меня с малых лет, лелеял и любил всем сердцем. Нынче, когда Лобл приехал за мной, я нарочно услал из дома моего верного Ги — не то не миновать нам драки, и кто знает, чем бы тогда закончилась эта история…

— Что за история? — очнулся Шон. Снова в нем произошла борьба природной вежливости с природным же любопытством, и, как это часто бывало, победило все-таки любопытство.

Тротби и сам желал рассказать, но полагал, что развлечься приятной беседой можно и в пути. Поэтому он вскочил на своего прекрасного вороного, потом учтиво подвел девушке ее буланую, а Шону пинками подогнал каурого; Гиддо, пыхтя, забрался на взмыленную караковую, со стороны похожую на бочонок с длинными ушами и пышным хвостом. Солнце уже скрылось за лесом, когда путники снова выехали на дорогу, ведущую к Асгалуну.

— История, начала которой я не ведаю,— наконец сказал Тротби и с грустью взглянул на своего толстяка. Тот ответил ему ласковым взором, в коем отчего-то сквозило некое сожаление.— С того дня, как я поселился в Асгалуне у дяди, жизнь моя словно перевернулась. Только в доме я мог чувствовать себя свободно и спокойно. Стоило мне выйти на улицу, как рядом или поблизости оказывались очень странные люди; самый вид их внушал мне робость. Мутные глаза, неровный шаг, нервные жесты… Я, мальчик, не раз замечал, что рассеянный взгляд такого вот безумца становится вдруг ясным и осмысленным, едва лишь направляется на меня. Я, молодой человек, давно привык к этому вниманию, и сердце мое уже не замирает от мистического ужаса, когда я выхожу из дома. Но год назад со мной случилось нечто и вовсе необъяснимое.

Дядя уехал по делам в Туран; я остался, окруженный множеством слуг и восемью наставниками. Мне было скучно, ибо друзья мои — благородный Сим и баронет Ааза Шаб-Бин — также покинули город, отправившись в приятное путешествие по морю Вилайет. Два дня я провел в томлении в четырех стенах своей комнаты, а на третий… Я проснулся до света и долго лежал, не открывая глаз. Неожиданный шум во внутреннем дворе дома заставил меня очнуться от дремы и выглянуть в окно.

Слуги толпились на краю науза, в котором плавали привезенные мною из Кофа золотые рыбки. Но не на рыбок смотрели они, не ими любовались и не ими восхищались.

Я открыл створку окна и приказал всем замолчать и расступиться. Следующий момент моей жизни — всего лишь краткий миг — я запомню навсегда… В первом солнечном луче, посреди зелени моего двора, на чьем-то плаще лежала прекрасная незнакомка. Тотчас сбежав вниз, я бросился к ней.

Ее белое одеяние, покрытое пылью и грязными разводами, было разорвано от плеча до груди; светлые волосы спутаны; тонкое нежное лицо бледно; на чистом высоком лбу запеклась кровь. Она не двигалась, не открывала глаз и, кажется, ничего не слышала.

Я резко обернулся к слугам. «Кто это? Откуда она здесь? Что с ней?» Растерявшись, они мямлили несусветную чушь, и я, наверное, вовсе не получил бы ответа на свои вопросы, если б не Гиддо. Его комната — рядом с моей; он всегда чувствует, когда я пробуждаюсь, и терпеливо ждет моего зова.

— Я спешу к месьору наследнику, одеваю его и заплетаю в косы его пышные волосы,— поспешил объяснить Гиддо спутникам.

— У меня не пышные волосы,— с неудовольствием сказал Тротби.— Я не женщина и не юный паж, который завивает по вечерам жалкую поросль на своей голове. Как у всякого кофийско-го рыцаря, мои волосы прямы, густы и длинны, вот и все.

— Похвальная скромность…— проворчал толстяк, но развивать тему далее не стал.

— Гиддо порою бывает невыносим,— шепотом поделился Тротби с Рыжей Соней, а вслух продолжал: — Я уже отчаялся вытрясти из этих кретинов правду, как тут подошел мой верный Ги.