Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

в них смысл, раз человек всюду несчастен с рождения до смерти. Пришла пора их воссоединить, сказали они себе и закрыли девушке нос и рот, лишая ее жизни, перемещая душу из одного сна в другой. Закрывая за собой дверь, они мельком увидели лицо мертвой женщины и как будто прочитали на нем едва заметную поспешную улыбку, словно где-то на пороге мать увидела, как дочь идет к ней, а потом исчезает. Ученики ушли.

Их следующая остановка получилась немного короче и не такой мучительной. Они улыбнулись при виде мальчишки, который склонился над телом спящей сестры, ощупывая и принюхиваясь, юнец почти созрел, и любопытство неудержимо влекло его к познанию плоти. Они ждали в полумраке, потому что он был слишком молод, чтобы столкнуться со смертью, пусть и чужой. Они видели, как он покраснел от того, что кровь быстрее заструилась по венам; он то погружался в новые желания, то бросал внимательные взгляды на дверь, слушал, нюхал, слушал, щупал. Когда мальчик ушел, опьяненный противоположным полом, ученики покинули свое укрытие и переместили девушку из не'Мирского сна в вечный. Там, где ступала нога святого Тауша, и откуда он вернулся, мог побывать и человек, пусть ему и не суждено было вернуться, ибо благословлены места, видевшие святого из Мандрагоры. За те мгновения, которые потребовались, чтобы застопорить молодой организм, ученик-садовник успел вчитаться в ее ладонь и увидел девушек, висящих вниз головой в комнате со стенами, поросшими конским волосом, учуял зловоние, почувствовал жар; от этого он вздрогнул и пустил слезу.

Они вернулись в тень за миг до того, как в комнату вошел мужчина и, погладив дочь, понял, что она больше не дышит. Тот, кто попытался бы что-то прочитать по его лицу, не мог преуспеть: у него больше не было лица, он больше не был человеком, и его даже не было в комнате, а с ним вместе исчез и мир, ибо родительская боль может разрушить все, но родительская любовь может воплотить в жизнь далеко не каждое желание.

Когда четвертая группа учеников прибыла в лазарет, они не столкнулись с серьезными препятствиями. Тот, который через ладонь вселял в людей истории об иных мирах, поднялся по ступенькам больницы и поздоровался за руку с молодыми жандармами, блиставшими сапогами у дверей. Что он прочитал по их ладоням, знал он сам, он да они, но жандармы тотчас же шагнули в сторону, и братья вошли, словно к себе домой, словно цирюльники или акушеры. Они искали девушек, переходя из палаты в палату, но наталкивались на ампутантов и бородавчатых, женщин в горячке и детей, доживавших последние минуты, сраженных недугами столь же непостижимыми, как и сон невинных из первого округа Альрауны. Но что-то случилось: девушек в лазарете не было; тех, кого туда ранее привезли, не было, а об остальных, еще спящих в своих постелях, должны были позаботиться прочие братья, отправившиеся искоренять зло в домах, в самом сердце каждой семьи. Единственная палата, где могли разместить девушек, длинная и со множеством коек, пустовала, но простыни казались только что примятыми. Но кем? И почему? Ученики гадали, скрывшись в тени, где чувствовали себя в безопасности.

Они услышали гулкие отзвуки шагов – кто-то в тяжелых, дорогих башмаках шел по коридору. Из тени братья наблюдали, как Альгор Кунрат, великий medicus из Медии, устало бредет в большую палату. Потом он внезапно остановился, как будто ему пришла на ум какая-то нехорошая мысль, напрягся и прижал пальцы ко рту. Большие перстни, словно украшенные превращенными в драгоценные камни нарывами, заблестели в тусклом свете немногих масляных ламп в коридоре. Его глаза схожим образом поблескивали, пока он размышлял, судил, а затем принял решение: развернулся и направился к выходу. Братья услышали его шаги на лестнице, и наступила тишина. Сквознячок свистел под дверью. Словно по команде тени всколыхнулись, и ученики увидели в окружающем мраке черные силуэты крысолюдов. Рядом с ними, почти касаясь, но не чувствуя, крысолюды выбирались из укрытий, ни о чем не подозревая, ибо братья, сливаясь с тенью, теряли запах и двигались так аккуратно, что ученик, проходя сквозь пыльную тень, не потревожил бы ни одной пылинки в целом мире. А Мир, уж каким он был, грубым и склонным к фарсу, вечно рождающий миры, должен был сдерживаться, чтобы не перепутать ученика в тени с тьмой и не заточить его навеки в схеме своего устройства.

Крысолюды явно ни о чем не подозревали, ибо суетливо шныряли по длинному коридору, кто с пустыми руками, кто с перекинутой через плечо девушкой, метались туда-сюда, и все же в их действиях прослеживался смысл: одни собирались в пустой комнате, как будто специально приготовленной для них, другие терялись во мраке коридоров. Поразмыслив над этим как следует, ученики разделились на две группы: одни сквозь тени отправились следом за крысолюдами, уносящими девушек, другие, также сквозь тени, – за теми, которые собирались в палате, успев прошмыгнуть в дверь до того, как ее захлопнули источающие землистый смрад волосатые лапы с когтями в крови.

Братья увидели, как крысы прятались в кроватях, где еще недавно лежали спящие девицы. Они увидели, как твари накрывались чистыми одеялами, – мерзость заворачивалась в чистоту, – натягивали их на голову, затевая извращенный спектакль. Опять стало тихо, но ненадолго: вновь в коридоре раздались шаги. Актеры заняли места, декорации были подготовлены, зрители притаились в тени – и вот драматург вышел на сцену: человек с головой коня открыл дверь, волоком таща что-то за собой, и направился в другой конец палаты. За ним хребты, выдранные из тел, источали влагу на пол. Два трупа. Человек с головой коня шагнул в самую дальнюю тень – и да, представление можно было начинать.

Впрочем, нет, еще нет, ибо за стеклом братья отчетливо видели молодого человека, который заглядывал внутрь, притаившись в листве дерева снаружи. Он не замечал ни пепельных учеников, ни крыс, не видел человека с головой коня, палача из тени, только тела, укрытые одеялами, и одеяла эти поднимались и опускались в ритме безмятежного дыхания. Увидев, как он забрался в комнату через окно, ученики поняли, что лишь теперь готовы все без исключения актеры и действо наконец-то начинается. Но это была совсем не та пьеса, которую они ждали, и финал оказался неожиданным. Неужели в Мире еще должен был кто-то остаться, чтобы аплодировать, когда занавес опустится на гнилые руины сцены?

* * *

Отец девушки даже не услышал учеников, когда они вышли из тени, так далеко завели его размышления, и в то