Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

движутся, и осознал, что они были не тем, за что он их изначально принял, а червями гигантских размеров, волочившими свои колоссальные тела по краю мира. Он знал, что за спиной толпа братьев, а где-то там – храм Бруно, который в конце концов и в конце всего стал учеником-голосом, и святой Тауш, произносящий свои последние слова, но умирающее солнце так красиво возлежало на спинах и брюхах червей размером с горы, что не было сил оторвать глаз от горизонта.

И последнее видение того, кому не суждено было стать святым, развернулось во всей красе, демонстрируя Бруно-паломника, чьи ступни были изрезаны, покрыты волдырями и коростой, а потому он еле плелся через Лысую долину, где давным-давно поссорились Тауш и его собрат-ученик Бартоломеус. Бруно шел, как будто постаревший, опираясь на посох из ветки, выломанной в каком-то давно высохшем лесу, а когда уже не мог идти через пустошь, рухнул и с удовлетворением сказал себе, что наконец-то умрет, ибо сжалились (забытые) Исконные над ним, прожившим жалкую жизнь. Бруно наблюдал за Бруно со скал и видел, как он неторопливо умирал, как птицы, которых он раньше не видел, летали кругами, голодные и нетерпеливые, а еще увидел отшельника, который вышел из-за скал, схватил Бруно и унес (куда?). Он последовал за ними. Бруно отнесли в обитель, высеченную в потаенных скалах Лысой долины, уложили на каменную плиту в пыли и опилках, и он видел, как Бруно давали воду и пищу, как возвращались к нему силы. Когда он снова мог говорить и сидеть, пришли отшельники и попросили прочитать будущее по ногтям, но тут Бруно продемонстрировал им свою правую руку – все увидели, включая Бруно, наблюдавшего из теней, что у Бруно на правой руке нет ни единого ногтя, так что они проверили левую, но и там ногтей не обнаружили. Они вымыли ему ноги, там тоже поискали ногти, но нет, у Бруно ногтей больше не было. С грустью в голосе, с болью, которую ощутила вся Лысая долина, а может, вся Ступня Тапала, – та ее часть, какая еще продолжала существовать, – Бруно рассказал им, что от голода и страха сточил все ногти за время своего долгого паломничества, и от горя расплакался, дескать, сточил свое будущее, съел свою судьбу. Куда мы идем? – спросил Бруно, всхлипывая, и отшельники, глядя на его пальцы без ногтей, пожали плечами и сказали, что сами не знают, да и неоткуда им знать, так что Бруно горько плакал, пока не заснул.

Так закончились три видения, три скырбы Бруно Крабаля; он, очнувшись, почувствовал кислый запах и понял, что обмочился, почувствовал затхлый смрад и осознал, что изверг семя, почувствовал влагу на лице и сообразил, что плакал, обнаружил, что губы раздулись, и ощутил, что слюна течет по подбородку, а тепло ниже пояса подсказало, что Бруно обгадился, причем обильно, и как следствие ему стало ясно в том самом месте, в тот самый момент, что он пережил свои первые (и последние) скырбы. Подняв руки в поисках ногтей, он увидел, что те покрыты густой и липкой красно-фиолетовой кровью, а сидевший рядом с Бруно скелет шарил костяными пальцами в его распоротом животе.

* * *

В те последние часы братство разделилось на четыре части: первая занималась нуждами деревянного храма над Альрауной; вторая уже нашла свой конец в Бурта-Вачий, растерзанная крысами и пронзенная вилами оборванцев Полчеловека; третья спешила по улицам Прими к девицам, которых еще не забрали к Кунрату в лазарет, где уже ждала четвертая часть.

Когда ученики вошли в темный внутренний двор, втиснутый между четырьмя домами в Прими, они увидели женщину с пустым ведром в руках. У ее ног вода утекала тонкими ручейками, исчезая в мягкой земле среди бурьяна. Женщина ничего не слышала, отрешенно смотрела перед собой и кусала губы, и потому когда первый ученик к ней прикоснулся, она даже не вздрогнула. Второй скользнул к ним, обнял женщину за плечи, аккуратно склонил ее шею и голову к себе, так что женщина уткнулась лицом в грудь юноши в пепельном одеянии. Подошел и третий, который как будто объял всех. Они замерли вчетвером, прильнув друг к другу, и женщина со слезами на глазах выводила тихий и жалобный напев конца света, а ученики слушали. Но вот из тени вышел еще один – тот, кто трогает ладонь, ученик-садовник – и прочие братья уступили ему место; он взял ее руки в свои и провел по ладоням кончиками пальцев. Прежде чем вложить новую историю в ее линию жизни, ученик не мог удержаться и не прочитать ту, что уже случилась, ведь желание женщины чересчур ярко горело под кожей, но в увиденном он едва не утонул: ему открылся бескрайний океан, холодный и недвижный, волны не колыхались на ветру, и на поверхности воды неспешно дрейфовали тысячи девичьих тел, тысячи лиловых утопленниц.

Ученик постарался прогнать ее образы и выцарапать ногтями свои пейзажи, а когда он закончил, у женщины как будто появилось другое лицо, настолько она сделалась чужда себе прежней, а также всему городу, Ступне Тапала целиком. Они не сказали друг другу ни слова, и женщина, повернувшись, пошла в дом. Со двора, стоя под открытым окном, братья слушали ее приглушенные рыдания, полные негодования и горя, в тумане историй, в которые она то ли верила, то ли не верила, пока женщина не выполнила свой долг, и ее дочь не выдохнула последнюю толику воздуха, задержавшуюся в какой-то альвеоле. Потом ученики ушли.

Они остановились перед другим двором. Единственный фонарь лучился надеждой в дальнем углу. Ученик-садовник попросил остальных подождать и поднялся по лестнице один. В доме не раздавалось ни звука; грустное жилище, полное воющей пустоты. Брат вошел в темную комнату и первым делом увидел длинную тень женщины на стене. Ученики опоздали, она уже висела в петле, прикрепленной к потолочной балке, и ее болтающиеся ноги как будто насмехались над ними, а на кровати спала девушка, пленница не'Мира.

Он спустился и позвал братьев. Они помогли вытащить женщину из петли и положили рядом с дочерью, укрыв одеялом; обе были телом в мире, а душой – где-то еще. Ученики опечалились, думая, что мать и дочь никогда больше не встретятся – первой суждено бездумно бродить между порогами, поскольку она умерла без веревки на запястье, а вторая останется в не'Мире, как пришпиленная булавкой бабочка в инсектарии. Миры внутри миров, говорили они себе и недоумевали, где же поместилось столько Миров и не'Миров и какой