Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

глазами и пепельный ученик, весь изломанный и покрытый ранами. Три девушки, которые всегда ждали своего господина нагими, демонстрируя ему большие груди, тени между ног, нежные лица и лукавые взгляды, были грубо изгнаны по прибытии. Ученик лежал на подушках, истекая кровью, и Полчеловека потребовал затянуть веревки у него на руках и ногах, чтобы прервать ток убегающей из тела жизни. Он также велел, чтобы ему вымыли лицо и удалили осколки зубов и лохмотья щеки, которые плавали в крови, наполнившей рот.

– А теперь говори! – приказал Полчеловека.

Сверху доносился звон оружия и крики тех, кто еще сражался.

– Я… – начал ученик. – Посланцы не'Мира… крысы… спящие девы…

– С ними-то что? – рявкнул Полчеловека. – Говори яснее, парень, а потом подыхай с миром!

– Крысы… армия не'Мира… завладеть… городом… и всем… Миром…

– Сюда зачем приперлись? В Бурту?

– Мы выслеживали их… и некоторые… спрятались… тут…

– Когда?

– Два… дня… мы прятались во тьме… мы… тени…

Ученик втянул воздух, застонал – казалось, он вот-вот испустит дух. Хозяин оборванцев приказал его встряхнуть, и лицо парнишки исказилось от боли.

– Я сегодня их потерял… думал, они… ушли… и внезапно…

– И за что же вы так с оборванцами, а, зачем вы испачкали наш дом своей кровью и потрохами?! – рассвирепел Полчеловека. – Может, и нам стоит насрать у вас в обители? Мы же договорились! Беспризорники и ученики слова заключили сделку!

Он орал, как сумасшедший, однако ученик на подушках закрыл глаза, не желая возвращаться в мир, где в городе беспрепятственно орудовали крысолюды, а невинные девы засыпали навеки. Полчеловека дернул подбородком, подзывая одного из попрошаек, и тот склонился над учеником. Посмотрел на Полчеловека и покачал головой.

– Что с ним делать? – спросил второй.

– Подождем, – ответил хозяин. – Бросим его поверх остальных, когда битва закончится – сложим мертвых учеников грудой и подожжем перед входом в зал Анелиды. Пусть попробуют еще раз нарушить соглашение!

– Но…

– Никаких «но»!

Двое нищих посмотрели на предводителя своими красивыми, но затуманенными беспокойством – и, возможно, даже страхом – глазами, а потом опустили головы.

– Вон! – рявкнул Полчеловека.

– Его забрать? – спросил один из нищих, но Полчеловека помотал головой.

– И впустите девок, – прибавил он.

Нищие вышли, и вернулись девушки, заплаканные и дрожащие, как кусты на осеннем ветру, съежившиеся. Сели рядом с Полчеловека и согрелись у его культей, а над ними в Бурта-Вачий падали на землю все новые трупы, как созревшие плоды с дерева смерти. Дверь захлопнулась.

Если бы кто-то остановился на одной из платформ, теснившихся над Бурта-Вачий, и посмотрел вниз, вот что он мог увидеть: две тающие армии продолжали терзать друг друга, будто стянутые незримыми узами. Когда вилы ученика глубоко вонзились в волосатое брюхо крысы, и вонючие внутренности вытекли в колодец Бурты, пролился дождь из звериной крови и мочи, крысиные клыки столь же глубоко впились в горло ученика, и красные струи хлестнули во все стороны, закатились глаза, тела рухнули из окна, ударяясь о мостики и хлипкие деревянные балконы; когда оборванец схватил крысу, чтобы скинуть ее с лестницы, другая атаковала его и когтями стала рвать плоть на бедрах, а потом как безумная продолжила терзать несчастного – который до того два дня не ел ни крошки, – пусть он и лежал бездыханный у ее ног; когда крыса цапнула за волосы тощего попрошайку и швырнула в недра Бурты, надеясь сбить кого-нибудь с ног, пепельный ученик вскочил ей на спину, и в итоге с высоты упали все трое; когда клинок ударился о клинок, в спину вонзились вилы и вышибли дух; когда когти сорвали ученику лицо, а оборванец, оставшийся без оружия, ткнул пальцами в большие, черные и плотные глаза крысы, а потом швырнул их оземь, словно мячики. Мало-помалу армии редели, воюя до последнего вздоха, груды трупов росли, и уже нельзя было понять, кто где, отличить ученика от оборванца, оборванца от крысы – под ногами у сражающихся все выглядели одинаково, и никто из них не имел значения.

В своем логове Полчеловека глядел в пустоту, как будто мог увидеть битву в Бурта-Вачий сквозь землю и этажи потайных комнат; быть может, про себя он разгневанно клялся отомстить за нарушенный покой и пролитые реки крови, а девушки в это время трудились ртами над его мужским достоинством, собравшись меж культей, словно птенцы в гнезде. Ни намека на удовольствие не промелькнуло на мрачном, хмуром лице повелителя оборванцев, пока он щедро изливал семя им на лица, даже когда одна из девушек прошептала с полным ртом, что боится. Полчеловека устремил на нее глубокий, непостижимый взгляд и с внезапной яростью подумал, что свернул бы всем трем шеи, как больным цыплятам, если бы у него были руки, пусть они и перемазались в том, что у него было самое святое, в будущем Бурта-Вачий, и скинул бы с себя их тела, если бы у него были ноги. Но у него ничего не было, и королю приходилось скрываться под землей, сокрушенному своей гордыней, а его королевство в это время опустошала поганая смерть. Совладав с собой, он попросил их вытереть лица.

– Сядьте рядом и спойте мне!

Девушки улеглись возле Полчеловека и завели старую песню оборванцев, балладу о первом в Мире попрошайке, который, протянув ладонь к Исконным, получил всего лишь обещание, что однажды у нищих будет собственный город, обитель грядущих бедняков, и с той поры все побирушки ждут, что однажды явятся Исконные и укажут путь к обещанному граду. Остекленевшие глаза Полчеловека увлажнились, и он, глядя на мертвого ученика в углу, увидел труп в тумане, который неуклонно становился все гуще, прочитал печальные знаки и знамения в пелене, застилающей взгляд, а за пеленою пепельный ученик испустил дух без красной веревки на правой руке.

* * *

– Ты можешь увидеть по моим ногтям и других людей? – спросил Бруно.

– Если они появятся в твоей жизни, начиная с завтрашнего дня, да.

– А назад можешь смотреть?

– В прошлое? Туда мог заглядывать только сам великий Нифа, но он проник так глубоко, в тот изначальный бульон забвения, где не было места, лишь время, однако не такое время, чей поток накатывает в лицо и исчезает за спиной, а такое, которое кружилось водоворотом целую вечность, пока его не сломало единственное слово – в общем, Нифа так погрузился в эти бездны, что узрел, с чего началось человечество, и так сильно ужаснулся этому открытию, что лишь своим ученикам рассказал о божественном происхождении людей, ибо устрашился последствий для себя и своего ордена в том случае, если бы