Анна Стефания - Четвертый месяц зимы (СИ)

Утонченный имперский лорд, придворный красавчик в подобном варварском наряде, наверное, потряс бы нежные души высокородных девиц до обморока!

Лая рассмеялась, и Эдан, явно догадавшись, о чем она думала, засмеялся в ответ.

А девушке вдруг стало совсем легко и радостно — тяготы пути не пугали больше, зато поднял голову неугомонный азартный бесенок, и опять проснулась вечная Лаина любовь к странствиям.

— Пойдем? — правильно понял ход ее мыслей юноша.

— Ага.

Лая в последний раз оглянулась на шатер. В этой жизни у нее было не так уж много собственных вещей — и почти все оставались там, в большом деревянном сундуке у постели.

Ну и бог с ними!

— Ты иди, я догоню, — с извиняющейся улыбкой вручила она Эдану свои снегоступы. — Сестричка не простит, если я не загляну к ней еще раз попрощаться…

Это было правдой лишь наполовину.

После недавних событий в долине охотнице так и не выпало случая толком поговорить с Шаной: вначале не до того было, а потом все не получалось остаться наедине. А Лая вот уже два дня — как раз с последнего Ишиного разговора с Эданом — мучилась от любопытства.

Говорили же ей, что подслушивать нехорошо! Но ремесло берет свое! А тут еще любимый, спасибо ему, научил скрывать свое присутствие так тщательно, что даже всемогущая старуха не поймает! И как тут удержаться?

Соплеменники с Лаей не разговаривали, Хранительница видеть ее не хотела, у Эдана вообще спрашивать неловко — а вот Шана всегда и все растолковать готова!

Женщина, как оказалось, Лаю ждала — видно, и мысли не допускала, что та не зайдет проститься. Охотница тут же почувствовала себя виноватой.

— О чем задумалась, неугомонная сестричка? — усмехнулась ей Шана.

— Да глупость одна, — Лая сморщилась, неловко заправила торчащие из-под капюшона куртки волосы. — Ты знаешь сказку о кровных Первого Бога? — решила перейти сразу к делу.

— Да и ты должна знать! — удивилась такому вопросу женщина. — Нам ее с измальства в шатрах старухи бубнили, когда приходило время овечью шерсть прясть…

— Ну, мало ли, что они там бубнили! — сконфузилась Лая. — Будто мы, детвора, их слушали… Расскажи, а? На дорожку! — добавила она просительно.

— Ладно, — улыбнулась Шана. Затем лицо ее стало серьезным, почти торжественным, речь зазвучала монотонно и плавно в подражание тем самым старухам-сказительницам, — и только в глазах, так похожих на Лаины собственные, засветились лукавые смешинки…

— Сказывают, судьбы всех людей мира, — говорила она, — подобны сваленной в кучу, спутанной в беспорядке пряже, и почти невозможно отделить витки в ней друг от друга. Но порой все же выбивается один из путаницы — и тогда любопытно становится Первому Богу. Хватает Творец-Разрушитель эту нить, ранит пальцы и пропитывает ее своей кровью. А та загорается от проклятой крови огнем, выпрямляется горящей струной, и идет сквозь наш мир туда, куда тянет ее Первый Бог. И кто коснется ее хоть раз — опутается. И тянется следом. Но чаще, не выдержав, просто сгорает. Огненная нить и есть судьба кровного. И, говорят, мир вокруг меняется, ложась к его ногам…

— Вот не думала, что Иша и правда в сказки верит! — задумчиво хмыкнула Лая.

— Иша?

— Ну, с чего бы еще она назвала его кровным?..

Глаза Шаны потеряли вдруг насмешливую свою беззаботность, распахнулись, наливаясь тревогой.

— Кого Иша назвала так? — испуганно вскинулась она. — Эдана?

Лая лишь отстраненно кивнула: ну кого же, мол, еще?

— Не ходи с ним, сестричка! — хрипло от волнения вдруг выдохнула женщина. — Не ходи!.. Сказывают ведь, что жизнь кровного — длинная и славная, но всегда полна одиночества, ибо близкие к нему сгорают первыми…

— Ну, что за глупости! — насмешливо фыркнула Лая, легко выворачиваясь из молящих Шаниных рук и звонко чмокая сестру в нос. — Ладно, сказку на дорогу послушала — и честь знать пора! Еще раз прощай, сестричка! Доброго тебе снега! — добавила она традиционное ахарское пожелание.

И, ничуть не смущаясь странным таким с сестрой прощанием, подхватила с земли свой вьюк да резво, не оглядываясь, заспешила к ожидающему у выхода из долины спутнику.

А Шана так и не решилась крикнуть вслед «прощай» — слово это будто прилипло к ее языку, промораживая не хуже льда…

Глава двадцать вторая, где есть только горы и снег

Тайная ахарская тропа начиналась в лесистых предгорьях над долиной, пробивалась сквозь неласковые к путникам Северные горы (где над, а где и под землей), вилась дремучим лесом и безлюдными холмами по другую их строну — чтобы недели через две пешего пути уткнуться в Волчий Перешеек. Вот уже сотни лет она оставалась единственной безопасной дорогой к Северному побережью и, скорее всего, именно этим обязаны были ахары своим почти мирным сосуществованием с Империей — та пока на холодные просторы Северного моря не спешила, но и с варварами, проторившими туда путь, ссориться не хотела: на всякий случай.

За тропою тщательно следили: расчищали от завалов и хищного зверья, берегли от чужаков, пополняли припасы на хорошо спрятанных стоянках, которые можно было найти в конце каждого дневного перехода: охотничьи хижины, сухие пещерки, расселины или просто густые навесы из еловых лап, где путника ожидали дрова, запас еды и источник воды неподалеку. Ахары, часто кочующие через горы (порой — целыми семьями), сделали все, чтобы дорога стала безопасной, даже удобной — хотя их старания и не могли полностью оградить путников от сильных морозов, затяжных метелей или осмелевших от голода случайных хищников. Но тут уж каждый полагался на свой талант к выживанию, да еще — на везение.

А удача, казалось Лае, была на их стороне. Управляться со снегоступами она наловчилась на удивление быстро, да и тело, привычное к пешим странствиям, уже не тяготилось поклажей за спиной. Зима выдалась мягкая, холод не донимал. Следы притрушивал вяло кружащийся снежок, ленящийся стать настоящей вьюгой, такой опасной в этих местах…

Вроде тревожиться и не было повода. Но Эдан после первой же ночевки почему-то забеспокоился: скользил мягко и напряженно, будто вслушиваясь в лесистые, заснеженные склоны вокруг, часто оглядывался по сторонам, внимательно, подолгу смотрел на север и хмурился.

Лае самой поначалу было неуютно и пусто — будто в тишине, вдруг воцарившейся в шумном месте. Но виной тому она считала привычку к Ишиным амулетам, охраняющим долину: как в первые дни в стойбище неприятен был голове неумолчный от них зуд, так теперь тяготило их отсутствие. Очень скоро это чувство пройдет, — девушка так и сказала Эдану. Тот кивнул в ответ, вроде бы соглашаясь, но как-то неубедительно. И оглядываться с подозрением по сторонам не перестал.