Наталья некрасова - Великая игра

Но надо дойти до болот. Надо. А ему уже, несмотря на жару, было зябко, хотелось пить, и все тело ломило. Нога тяжело пульсировала тупой, пилящей болью, он прямо ощущал, как гнойный яд с кровью расходится по телу, убивая силу, его волчью, дикую, непобедимую силу!

— Уходит к болотам, — отмахиваясь от слепней, пробормотал Хамдир. Трава была выше пояса, внизу земля сыро чавкала, и не будь на солдатах высоких сапог да кожаных штанов, ноги им слепни просто обглодали бы. — Морготовы злыдни, — ругнулся декурион. — Если доберется до болот, трудненько будет его там найти. Хотя, — он еще раз пригнулся к следу, немного походил вокруг, затем поднял с земли небольшой обрывок грязной тряпки. — Похоже, рана загноись и ему уже худо. Идет куда медленнее, сильно хромает. Чаще стал отдыхать. Думаю, нагоним.

— Тогда не будем тянуть, — вздохнул роквен. Неприятно все это ему было до тошноты. — Не хотелось бы, — пробормотал, — чтобы он умер.

— Повесить хочется? — прищурился, глядя снизу вверх, декурион.

— Нет, — покачал головой роквен. Вид у него был такой несчастный, что декурион чуть ли не пожалел беднягу. — Если умрет, так и не поймет, что неправ. Адан не может же быть таким… таким неправильным… Он же адан! Он же должен понять и раскаяться!

Декурион хмыкнул, махнул рукой и устало взобрался в седло. Сопляк, несчастный добрый сопляк… И все равно — этот мальчишка ему нравился.

— Ежели вам, сударь мой, охота ему внушение делать, то поторопимся же. Не то либо помрет, либо убежит.

Нашли они его к вечеру другого дня, когда вдалеке уже были видны тяжелые туманы болот. Совсем немного не дошел. Беглец был без сознания, раненая нога безобразно распухла, тряпка присохла к гнилой сукровице. Он хрипло дышал и горел в жару.

— Ну, вот, — устало вздохнул декурион. — Успел-таки запрятаться, прежде чем обомлел. Сильный детина.

Роквен спешился, присел на корточки возле неподвижного могучего человека.

«Какой образец адана, — грустно, с болью думал он. — Брат наверняка был бы рад запечатлеть его на пергаменте для своих миниатюр к „Хроникам деяний эльдар и атани“. Могучий, красивый человек — и убийца. Как же это не совпадает, это так неправильно…»

Декурион распоряжался по поводу носилок, которые спешно сооружали из жердей и плаща и укрепляли между заводными лошадьми. Отрядный лекарь возился с ногой, досадливо морщась и тихо ругаясь сквозь зубы.

— Поганая рана, — сказал он, поднявшись и отирая руки. — Я сделал, что мог, но надо везти скорее до фактории. Или хоть куда-нибудь, где по-человечески лечить можно.

— Ну, поднимаем, — подошел с двумя солдатами декурион.

— Тяжелый, — прокряхтел один. — Зубр и есть зубр.

— Волчара, а не зубр, — сквозь зубы процедил второй. — Серый волк — он и есть серый волк.

— Вы его привязать не забудьте, — хмыкнул декурион. — А то очнется — башки вам поотворачивает.

Роквен молча наблюдал за погрузкой раненого убийцы. Рослый, широкоплечий, крепкий, с густой гривой рыже-золотых волос. Красавец, силач, классический образец адана. Правда, декурион обычно говорит, что раньше народ как раз был мельче, и нынешний средний нуменорец оказался бы небось повыше самого Турина, но декурион все время его подкалывает. Он снова посмотрел на арестанта. Могучий и красивый человек, глядя на которого не зависть, а гордость за свой народ ощущаешь.

Убийца и преступник. Роквен горестно вздохнул и отвернулся.

На деревянных стенах горницы плясали тени, упрыгивая куда-то в темноту под балками потолка. Говорят, именно там гнездятся домашние духи, то добрые, то злые. В самую длинную в году ночь они с визгом и писком носятся с ветром в небесах за призрачным темным всадником, и не приведи Балаи с ними встретиться…

Но сейчас было лето. Однако в очаге плясал огонь, а ставни были закрыты. Госпожа Элинде закрыла окна от позора. Пусть он останется в доме и не выйдет наружу. А то пойдет злой слух скакать с языка на язык, как огонь скачет с крыши на крышу. Госпожа сидела в горнице, и резные звери оживали в пляске пламени и скалились с балок, столбов, комков и ставен. В доме было жарко и душно, но ей было холодно. Она сидела, сцепив руки и ссутулившись, и ее яркие рыже-золотые волосы были распущены и не прибраны в знак беды.

Роквен Дарион неуютно переминался с ноги на ногу. Ему было жаль эту женщину, и он чувствовал какую-то вину перед ней. Она отослала из горницы двух младших сыновей и дочь и теперь сидела, опустив глаза.

Молчание становилось невыносимым.

Роквен кашлянул. Женщина подняла глаза.

— Садись, будь гостем, — негромко сказала она, кивая на резную скамеечку. — И говори все без утайки.

Голос у нее был глубоким и красивым. Так, наверное, суровая Морвен в старину слушала недоброго гонца, подумал молодой человек, и снова заробел. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, шумно вздохнул. Госпожа коротко невесело усмехнулась.

— Вижу я, тяжко тебе говорить? Мне же не менее тяжко слушать. Я знаю, что мой сын сделал. Я знаю, что ему не следовало этого делать. И все же он мой сын. Сядь.

Роквен, пересилив себя, сел на скамеечку. Госпожа Элинде продолжала, словно негромко говорила сама с собой:

— Он всегда был таким. Оленем его называли за гордую поступь, зубром за силу, а теперь только серым волком и зовут.

Роквен еле заметно кивнул — серыми волками исстари называли изгоев.

— Если бы он не стал сам…

— Я знаю! — резко перебила его женщина. — Знаю. Я предостерегала его.

— Ему не надо было сжигать Анбора в доме, — сипло выдавил он сквозь судорожно сжавшееся горло. — Ему следовало дождаться разбирательства. И он ни в коем разе не должен был убивать господина Уринхиля! — Он вскочил. — Это же немыслимо! Все было в его пользу — и тут он такое устраивает… Госпожа, я очень сочувствую вашему горю, мне очень нравился ваш сын, и… простите меня. Но это был мой долг.

Женщина кивнула.

— Я знаю и понимаю, — тихо сказала она. — Мой сын преступник, но это мой сын. На тебе же вины нет. Ступай, мальчик, делай свое дело…

Роквен не стал медлить и быстро вышел из горницы, почти выскочил. Ему было слишком тяжело оставаться здесь.

Роквен с несчастным видом сидел за деревянным столом. Донесение никак не писалось, да и вообще все не складывалось и шло вкривь и вкось. И долгожданный дождик казался мерзким и унылым, и мухи жужжали особенно противно, да и рожи у всех кругом были отвратные. Декурион молча сидел в углу комнаты и искоса посматривал на командира. Роквен же тайком поглядывал на декуриона. Пожалуй, эта рожа раздражала меньше всего, хотя молчаливость и скупость жестов и движений, всегда восхищавшие его, нынче тоже злили. Это было неправильное чувство — ведь никто не виноват в его настроении, потому роквен вздохнул, стараясь взять себя в руки, и, словно заглаживая вину, обратился к декуриону: