Елизавета Дворецкая - Чары колдуньи

Ссориться с Ладогой никто тут не хотел, и даже Одд слегка переменился в лице, поняв, что у Вольги остается возможность отплатить ему тем же скиллингом: отнять его невесту взамен своей. Тогда и он стал уже уговаривать старейшин отпустить Аскольдову вдову. Видимо, для него, как и для самого Вольги, между дочерями Домагостя, при всем их внешнем сходстве, была существенная разница. В конце концов умный Угор предложил выход: Одду следует взять в жены Ведицу. Она, как сестра прежнего князя, тоже может передать со своей рукой права на Киев. Но Ведица осталась в Коростене, и вот теперь Вольга сильно пожалел, что не догадался привезти сюда Мстиславовых женщин. Тогда новый уговор можно было бы заключить прямо сейчас и Дивляну легче отпустили бы.

Сговорились на том, что Одд немедленно соберет посольство (подкрепленное значительной частью дружины), которое отправится в Коростень за Ведицей. А Вольга объявил, что, как только Дивляна немного окрепнет, он тут же поедет восвояси. Приближалась осень, молодой князь спешил вернуться в Плесков, да и держать войско на одном месте долго он не мог.

На следующее утро Дивляна все же решилась выйти во двор — глотнуть свежего воздуха. И почти первым, кого она увидела в воротах, оказался… Белотур! Не веря своим глазам, она застыла возле дверей, разглядывая эту рослую фигуру, знакомое продолговатое лицо с крупными чертами и светлой бородкой, некрасивое, но для нее одно из самых близких и желанных на свете. К тридцати шести годам возле глаз его уже появились морщины, светлые волосы немного потемнели, но он оставался таким же крепким, уверенным и так же широко и дружелюбно улыбался, приветствуя киевлян, и одновременно выслушивал причитания матери, отчего взгляд его сделался тревожным. Была на нем незнакомая желтая свита, украшенная бронзовыми свитенями и слегка ему тесноватая, — явно не Воротеня шила, а, надо думать, от какого-нибудь голядского рода в дар поднесли. Елинь Святославна плакала от избытка чувств, не в силах оторваться от единственного сына, которого уже не чаяла увидеть.

Оказалось, что вчера поздно вечером к Киеву подошло войско радимичей. Белотур, как воевода, долго не мог добиться от князя Заберислава и старейшин согласия на сбор полков, пока опасность грозила только полянской земле. Лишь когда пришли вести о том, что Аскольд погиб, вече, собранное возле города Гомье, где жил Заберислав с семьей, наконец дало согласие. Ратников собралось не так много — меньше тысячи человек. Но Белотур больше не мог оставаться в стороне: убит его двоюродный брат и его долг — либо отомстить, либо хотя бы взять выкуп, чтобы бесчестье не легло на род, а через него и на все племя радимичей. Через силу те согласились, ведь если на их юном князе повиснет обязанность неосуществленной кровной мести, то и им не будет удачи. Но между собой радимичи склонялись к тому, чтобы по возможности заключить союз с новыми хозяевами Киева, не доводя до битвы.

Битвы не хотел никто: Одд, вчера поссорившись с Вольгой и не завершив дела с полянами и деревлянами, совсем не обрадовался новости о появлении под горами еще одного войска. Поэтому он тут же послал нескольких старейшин к Белотуру, чтобы те пригласили его на переговоры. Помня, что в руках Одда остались и его родная мать, и Дивляна с детьми, Белотур не стал заноситься и ответил согласием, к удовольствию собственной дружины. Елинь Святославна встретила его на Подоле, и довольно скоро он увидел и Дивляну тоже.

Со слезами на глазах она, не замечая толпы вокруг, бросилась навстречу Белотуру и обняла его. Как ей не хватало все это время такого, как он: сильного, надежного, доброго мужчины, готового на все ради ее счастья! Припав к его широкой груди, она впервые за все это время плакала сладкими слезами облегчения, зная, что теперь ее утешат и постараются сделать что угодно, лишь бы ей было хорошо. Раньше Белотуру всегда это удавалось. Он довез ее от Ладоги до Киева, преодолев все преграды, он улаживал первые ссоры между нею и Аскольдом, защищал ее, доказывал упрямому брату, что тот должен больше уважать молодую знатную жену и считаться с ней. Благодаря любви и уважению воеводы такие же чувства стали питать к новой княгине и прочие киевляне. В любом деле, при всяком затруднении Дивляна находила у Белотура совет и поддержку. Желая быть хорошей женой Аскольду и достойной княгиней, она постаралась в самом начале замужества изгнать из сердца все воспоминания о несложившемся, и, даже если им с Белотуром выпадал случай поговорить без свидетелей, они не поминали о прошлом. То, что между ними было один раз еще до свадьбы, никогда больше не повторялось. Ну, разве что на Купале, но это ведь не считается… И только взгляд Белотура — нежный, теплый и немного печальный, говорил ей о том, что он ничего не забыл и что эти воспоминания согревают ему сердце. Его отъезд на Сож стал для нее большой потерей, и она тогда проплакала чуть ли не месяц, унимая слезы только потому, что на нее волком стал смотреть собственный муж. Теперь казалось, что, останься Белотур в Киеве, ничего бы этого не было, он нашел бы способ предотвратить все несчастья!

— Перстенек ты мой золотой! — Белотур обнял ее, и ей вдруг показалось, что она вернулась в то лето четыре года назад. — Знал ведь я, что тебя на руках надо носить и никому не давать. Уж больно хороша ты, а злыдни разные счастью твоему завидуют!

От радости Дивляна не могла сдержать слез и оторваться от него — так и шла до самых дверей гридницы, у всех на глазах обнимая его сильную руку и припадая лбом к плечу. Люди смотрят — ну и пусть смотрят, ведь Белотур как-никак теперь единственный ее родич в полянской земле.

Переговоры проходили в присутствии старшей дружины всех четырех племен и русинов Одда, так что почтенные мужи и прославленные воины сидели чуть не друг на друге, — старая Дирова гридница оказалась для такого собрания мала и трещала по швам. Не желая войны еще и с радимичами, Одд согласился выплатить выкуп за смерть Аскольда, но лишнего серебра у него сейчас не было, поэтому он предложил взамен радимичским гостям торговать в Киеве беспошлинно в течение трех лет, а также присоединиться к его дружине в походах за Греческое море — торговых и военных. Радимичи остались донельзя довольны: они получали и честь, и выгоду, разделенную на всех желающих. Но самому Белотуру этого было мало, и он решительно отказывался бить по рукам, пока не будет решена судьба Аскольдовой вдовы, причем так, чтобы ее саму это устроило.

С самого начала Белотур и Вольга смотрели друг на друга волками. Вольга видел в Белотуре первого разрушителя своего счастья: не притащись тот памятным летом в Ладогу сватать невесту для Аскольда, ничего бы этого не было! И втемяшилось же ему просить дочь Домагостя — от Киева до Ладоги других девиц не нашел! А Белотур вполне справедливо видел в плесковском князе соучастника убийства брата, а то, что Вольга пришел не за богатствами и землями Аскольда, а за его женой, только усугубляло его вину в глазах Белотура. Он и сам был по-прежнему неравнодушен к вдове брата и хотя старался не давать воли этим чувствам, глухой ревности подавить не мог.