Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

Не понимаю — тут явное противоречие с самим собой. Разве сам он пришел не затем, чтобы еще и этим указать Путь? Разве не затем, чтобы учить их и направить так, чтобы выбор — тот самый выбор был сделан именно так, как нужно ему? Я почти уверен, что именно так и окажется. Но — не будем делать преждевременных выводов.

Вот еще что мне все же хотелось бы узнать. Выбор, Путь, Учение — все это красивые слова, которые не раз уже здесь повторялись. Но что же все-таки стоит за ними? Ведь ничего определенного не говорится… А было ли что-нибудь за ними вообще? Или это так, для красоты?

— Выбор? Между чем и чем? — спросил, очнувшись от немоты, Золотоокий.

Черный Вала внимательно посмотрел на Четверых, и что-то странное промелькнуло в его глазах.

— Поймете сами. Хотя и не Люди… — Он говорил словно сам с собою. — Арта меняет всех, даже Бессмертных. Выбор будет и у вас…

Он усмехнулся.

— Странные вы все-таки. Вы — не со мной, но и не против меня. Вы — не со мной, а идете моим путем. Вернее, не моим. Мы просто идем рядом… Не боитесь?

— Чего мы должны бояться? — встрепенулся Охотник.

— Например, меня. Или — тех. Ведь они могут принять вас за моих союзников. А за это карают жестоко. — Это слово показалось ударом меча о щит.

— Великий Вала, мы ведь здесь давно и видели твои деяния, — мягко молвила Весенний Лист или, как называл ее на непонятном языке Золотоокий, Ити. Он говорил, что это означает все, что только что проросло, выглянуло из семени. — Ты создаешь прекрасное, а это не может напугать. Это верно, что мы не с тобой, но мы не против тебя, скорее наоборот. Не беспокойся, мы не сделаем тебе зла.

Вала тихо рассмеялся.

— Благодарю тебя, прекрасная госпожа, ты прямо-таки успокоила меня. Теперь мне некого бояться. А то я очень вас испугался.

Он недолго говорил с ними. Вскоре покинул он их. И почему-то спокойно стало на душе у Четверых.

…И рассказывали Люди странные и смутные легенды о добрых непонятных богах. Они не знали их имен, ибо те не называли себя; они плохо помнили их, ибо те нечасто попадались им на глаза. Они говорили мыслями, и мысли возникали в сердцах у Людей, и странные образы и слова… Люди думали — они сами догадались о чем-то, и никто не разубеждал их. И все же Люди умели видеть, и потому смутно видели Четверых, дорисовывая в воображении их образы, и разные давали им имена, и помнили о добрых богах даже тогда, когда Эдайн стали союзниками эльфов…

Не все ли равно, кто чей союзник? Судить-то все равно по делам. Думаю, когда мои предки-нуменорцы, тогда еще вполне союзники эльфов, явились силой просвещать темные народы, то вряд ли это можно было назвать таким уж добром. Но вот эти слова — «не со мной, но рядом», пожалуй, самое здесь важное. Плевать, какие ты носишь одежды, — главное, что ты делаешь. Так и мы с Борондиром. Два взрослых дурака, которые вместо того, чтобы заботиться о собственном благополучии, занимаются мудрыми разговорами о том, что не накормит и не напоит… Но, может, наше благополучие именно в этом и заключается? В том, что мы найдем истину? Я и сытый, и голодный думать не перестану. Кому что, как говорится. Борондир наверняка тоже так думает…

Вот читаю я — а в мыслях путаница и в душе смятение. Непокой. А почему? Трудно понять до конца. И кажется мне, что весь наш мир — сплошная ошибка. И наши, и эти предания говорят, что он задуман был иным и что все беды от того, что он не таков, каким был задуман… И что же теперь? Я люблю этот мир таким, каков он есть, пусть он стократ хуже того, что замышляли и Мелькор, и Единый. Нет, я не скажу, что хуже. Он просто не такой. Но он — мой. Кто знает, может, тот мир, который должен был быть, больше понравился бы мне, но — будь мир иным, был бы в нем я? И был бы я таков, как я есть, — со всеми моими сомнениями, с моей жаждой знаний? И был бы в нем этот вечер, это распахнутое окно, этот шум реки и эта Книга, которую я сейчас читаю?

А читаю я снова эти непривычные повести, смотрю на эти листы тонкого, прекрасно выделанного пергамента, исписанные легкими, изгибистыми, похожими на след жучка-древоточца письменами на синдарине, словно червь Времени выгрыз эти строки на вечных листах Истории…

А вот даты — пусть их всего две-три на всю Книгу — приведены так, чтобы было понятно читателю нынешнему и здешнему. Стало быть, писалось с определенной целью — для кого-то, кто должен был понять и соотнести по времени… да не тот ли мой светловолосый из видения? Я усмехнулся самому себе — вот и я стал видениям верить. Впрочем, мое — только мое, я ему значения не придаю, просто легче, когда сказание припишешь какому-нибудь более-менее определенному человеку, а не оставишь его безличным. Итак…

ЭЛЕНДОР — ЗЕМЛЯ ЗВЕЗДЫ

Это было красивое предание. О погибшей земле, погибшей, как некогда моя прародина, Нуменор. О том, как люди этой странной земли вернулись на берега Средиземья — как и мои предки. О том, что назвали они свою новообретенную землю Землей-у-Моря. Та ли это самая Земля-у-Моря, о которой намекнул мне Борондир? Читая, я не думал о том, о какой земле тут говорится, не задумывался о черном-белом, о добре и зле — я просто читал. Я понимал этих людей. Наверное, она у нас в крови — эта память о земле, погрузившейся в волны. Эта тоска о том, чего больше не будет никогда. А каково было тем, кто родился на этой земле и пережил ее гибель, тем, кто до конца дней своих именовал себя Изгнанниками и верил в то, что однажды все вернется? Верил в то, чего заведомо не могло быть… Если не задумываться — это просто красивое предание. Может, мне все так и читать? Не задумываясь? Просто верить — или просто воспринимать как сказку? Иногда в детстве у меня разные истории почему-то окрашивались в определенный цвет. Эта была туманно-аквамариновой. Я даже сам себя застыдился — взрослый мужчина, а попал под это странное очарование… Смешно. Или — нет?

Почему в Книге так много повестей об этой земле? Я понял бы, если бы тут были истории Харада — ну как же, самый верный союзник Мордора в свое время, но почему — Земля-у-Моря? Или те, кто писал эту Книгу, были оттуда родом? Похоже. Но ведь и еще что-то должно быть.

Что?

Рукопись была помечена руной Къот — знаком одного из Девяти, Наурэ.

НИЭН — ПЕЧАЛЬ

…Здесь все было знакомо ему, хотя те деревья, что когда-то создал он для этих лесов, теперь упирались вершинами в небо — а он помнил их юными робкими ростками, едва доходившими ему до колена.

Он шел медленно и осторожно, вдыхая терпкий запах можжевельника, бережно раздвигая ветви молодой поросли. Листья были влажными от росы, и седые волосы его были осыпаны мелкими сверкающими каплями. Он собирал прохладные кисловатые розово-красные ягоды брусники: они приятно холодили ладони, и он чувствовал, как утихает боль…