Александр Лайк - Закат империй

Ник резко встал и подошел к двери на террасу.

— Потому что не хочу убить тебя своей рукой, — сказал он едва слышно. — Ты не войдешь в храм, Джави. Мне приказано встретить Рассвет, и я его встречу. Я, Джави. Не ты. И я не хочу доказывать тебе свое право мечом. Понимаешь?

— Почему ты решил… — начал было император, осекся и махнул рукой. Ладно. Иди. Я понял тебя. Ты свободен, Ник.

— Не надо… — Ник вдруг тоже резко оборвал фразу, повернулся к императору и несколько мгновений пристально вглядывался в его лицо. Потом опустил голову и почти беззвучно сказал:

— Прощай, Джави.

— Прощай, Ник, — тихо ответил император. — Удачи и победы!

Ник бездумно взмахнул рукой, отвечая на императорское благословение привычным салютом стратега, потом шагнул к повелителю Конфедерации и на какое-то мгновение уткнулся лбом в его плечо. Тут же отстранился и, не раздумывая, направился к внутренней двери.

Император молча смотрел ему вслед. Рука его, замершая на мраморной столешнице, заметно дрожала. И в глазах застыла настоящая боль.

Ник откинул тяжелый фигурный запор и рывком распахнул дверь в коридор. Остановился на пороге и обернулся:

— Еще около часа я буду во дворце, повелитель. Если вам что-либо потребуется — буду счастлив исполнить.

Не дожидаясь ответа, он решительно притворил дверь и шагнул в коридор. Прошел мимо бледного, потеющего церемонимейстера, не удостоив того взглядом, мимо окончательно сварившихся гвардейцев, небрежно отодвинул сонное, мутноглазое скопление придворных, сгустившихся в темном закоулке, как придонный осадок в илистом пруду, и остановился у своей двери.

Он редко пользовался церемониальными покоями верховного полководца империи. Случалось, он покидал их на год и даже больше. Поэтому дверь была аккуратно укутана охранными заклятиями, и теперь их надлежало проверить. Ник добыл из-за пазухи ключ-талисман и провел им вдоль косяка сверху вниз. Потом снизу вверх. Потом приложил почти что к центру двери, чуть ближе к правой ручке.

Талисман едва слышно пискнул. Ник изумленно сдвинул брови. В покои пытались проникнуть, да еще пользуясь магией?

Он внимательно просмотрел изменения узора на ключе. Так. Было это буквально пять дней назад, магия девятого уровня или выше… Так. Очень интересно, однако.

— Пять дней назад я был во дворце, — сказал он сам себе. — Кто бы рискнул?.. У кого не все дома?

Девятый уровень, однако, подумал он. Круто берете, ребята. Кто же это мог быть такой… рисковый? Впрочем, войти он все равно не посмел. Или умело затер следы? А вот сейчас посмотрим…

Ник вдавил камень ключа вглубь гнезда. Дверь медленно отворилась. Капитан шагнул внутрь, обшаривая взглядом стены, оружейные стойки и шкафы. Особенно шкафы. Особенно…

Даже в самых дальних уголках дворца услышали негодующий рев:

— Какая сука сперла мои кольчужные перчатки?!

Когда дверь за Уртхангом закрылась, император поднял голову и тоскливо посмотрел на бронзовые витки задвижки. Больше всего ему сейчас хотелось упасть на ковер лицом вниз и протяжно завыть. От невыносимого ощущения собственного бессилия. От мучительного чувства, что минуту назад произошло нечто непоправимое и необратимое. Джави стиснул челюсти до скрежета, до красного тумана в глазах, и перетерпел секунды слабости.

За слабостью пришел гнев. Теперь хотелось схватить что-нибудь очень дорогое, очень красивое, и швырнуть его в стену — чтобы вдребезги, в пыль. Закричать во весь голос или все-таки даже завыть, только не в тоскливом отчаянии, а так, как в бешенстве трубит раненый слон. Несколько ударов сердца император истово ненавидел Ника — за то, что тот позволил себе ворваться в блаженный покой императорского существования и заставил своего друга и повелителя ощутить невыносимую беспомощность. Но Джави Шаддах запрокинул голову, полуприкрыв глаза, немного приоткрыл рот и стал дышать глубоко и размеренно. Голова немного закружилась. Багровый гнев улетучивался, испарялся, оставляя только тускло белеющие хлопья отрешенности. Зашумело в висках, взгляд застлали серые искры. «Это как грязный снег, поднятый поземкой», говорил наставник Унсет, северянин из Делькорта. Джави плохо представлял себе поземку, метель, пургу, и потому втихую называл танцующие и вспыхивающие серые огоньки Пыльной Бурей. Пылинки замельтешили очень быстро, сливаясь в серую пелену, и гнев иссяк почти мгновенно, словно задохнулся в тумане бесстрастия. Сердце, честно распахнутое для чувств, приняло сдавленную ярость императора д'Альмансира и поглотило ее без остатка.

И нахлынула третья волна, самая страшная. Безразличие. Равнодушие. Оцепенение. Хотелось медленно опуститься на подушки, обхватить голову руками и сидеть неподвижно, безмолвно и бездумно до самого Заката. Перед этим чувством мальчишка Джави был бессилен. Много лет назад он, скорей всего, убежал бы далеко в пески и действительно сидел бы там под какой-нибудь скалой без движения весь день и всю ночь, и еще день, и еще ночь, пока жизнь и смерть сражаются в его душе — но без его участия. И потом, когда битва завершится… Либо жажда жизни пригнала бы его обратно к стойбищу, где вода, козье молоко и безумно вкусные харджиновые лепешки — либо жажда смерти заставила бы лечь на маняще податливый песок и заснуть. Надолго. Потом навсегда. Так было бы с мальчишкой Джави Шаддахом.

Но венценосный Джавийон уже знал средство против этой болезни.

Он неторопливо, с каждым шагом преодолевая дурманную расслабленность, прошел в угол, подобрал скомканную рубаху, вернулся к кувшину, сосредоточенно поднял его и старательно полил рубаху, стараясь намочить ее посильнее. Потом аккуратно поставил кувшин на пол и тщательно обтер лицо мокрой тканью. Потом без всякого желания, но с безграничным терпением потянулся — раз, другой, третий. Положил рубаху в поднос с виноградом и вышел на внутреннюю террасу.

— Будем последовательны, — негромко сказал он сам себе вслух, заложив руки за спину и прогуливаясь вдоль белоснежного парапета. — Будем последовательно думать хоть что-нибудь и делать хоть что-нибудь, а остальное придет само. Потому что думать и делать глупости еще противнее, чем думать то, что нужно, и делать то, что нужно…

Тут Джави обхватил двумя руками огромный алебастровый вазон с цветущим ремескарисом, опустил подбородок в благоухающую зелень и замер. Как обычно ведет себя человек, застигнутый врасплох убийственным известием? Он хватается за сердце и цепенеет, как предрассветный геккон. Потом начинает носиться кругами, как безумец, выплескивая каждым движением растерянность и безысходность. Потом собирается с силами и совершает какую-нибудь неописуемую глупость, так что небесам становится тошно. А теперь посмотрим, как это будет выглядеть в нашем случае.