Олаф Локнит - Зов Древних

Хорса обладал множеством достоинств, что и сделало его одним из тех, кому было позволено входить к королю без доклада. Гандер мог бы стать хорошим воином, но немалая сила и умение ловко обращаться с коротким мечом и кинжалом были куда как менее важны по сравнению с его наблюдательностью, искусством оказаться в нужном месте в нужное время, обставить любое дело так, чтобы в нем участвовали только необходимые действующие лица, умением слушать и слышать и прекрасной, необычной для молодости способностью разбираться в людях. Даже в бесстрастных очах короля Хорса умел увидеть больше, чем, скажем, Троцеро.

И, тем не менее, всего этого было бы мало, если бы не главное: Хорса боготворил нового короля, почитая его не как царедворца, но как вождя. И Конан мог полагаться на гандера, как на преданного и почти неуязвимого пса: под одеждой слуги Хорса всегда носил тонкую и длинную кольчугу.

— День был не беспокойным, кениг,— отвечал Хорса с легким поклоном, преисполненным северного гандерского достоинства. — Вечер же принес вести.

Хорса умолк.

— Говори быстрее, Сет тебя забери! — Мощный бас Конана потряс стены комнаты, и король зевнул во весь рот, потягиваясь.

— Я вижу, ты что-то задумал, кениг, и я готов слушать твои приказания,— не то возразил, не то просто так сказал Хорса.— Стоит ли задерживаться на незначительном?

— Мало ли что может прийти в голову правителю! — засмеялся Конан.— Я король и должен знать обо всем, что происходит в Аквилонии, пусть это будет никому не нужный полуночный восход за твоим Гандерландом. К тому же вряд ли ты явился бы с незначительным известием. Уж если у Хорсы есть слово, его стоит выслушать, и я слушаю тебя.

— Ты не слишком сильно промахнулся, кениг,— продолжил Хорса.

В устах северянина «не слишком сильно промахнулся» означало не меньше, чем «был удивительно проницателен». Конан уже успел привыкнуть к исконной гандерской манере разговаривать, так же как и к обращению на «ты» и слову «кениг» вместо привычного «король». Но Хорса всякий раз показывал новые образцы сдержанной и отшлифованной веками особой гандерской велеречивости, и это нравилось Конану: такая суровая похвала радовала, как полновесная монета, а не исчезала в никуда, как таяли в воздухе пышные словесные кружева южан.

— Речь и вправду идет о полуночном восходе, и я могу поведать тебе немного примечательного. Незадолго до этого прибыл от Мабидана гонец и принес такие вести: Септимий, один их хранителей Палат Древности, молодой сын наместника Темры, и Юний Беотик, занимающий при королевском Хранилище рукописей должность главы анналов права, трое суток назад отправились в леса предгорий охотиться на вепря и до сих пор не вернулись.

— Само по себе ничем не примечательно.— Конан был несколько разочарован.— Я мало знаю обоих. Обычные тарантийские хвастуны, не помнящие, каким концом стрела прилегает к тетиве. Поплутают еще три дня и объявятся. Старый Мабидан мог бы и не гнать ради этого человека через полстраны. Что еще?

— Это все,— ответил Хорса.— Но еще следует сказать немного о том же. Веришь ли ты, кениг, что порождения тьмы способны обретать зримый облик и являться, оставляя следы, несхожие со следами иных тварей?

Тут король насторожился. Интуиция и на сей раз не подвела его: недаром подумал он сегодня о полуночном восходе!

— Верю ли? Да я сам встречался с ними так близко, как вижу сейчас тебя! Нергал их пожри, неужто снова какому-то колдунишке неймется в своем замке? Кто на сей раз? Тсота-Ланти, Тот-Амон, пикты или кто еще?

— Нет, кениг. Не хотел бы я оказаться правым, но видится мне, что зло в Аквилонии приумножилось. На горном пастбище, где в последний раз пастухи видели Юния и Септимия, найден след. Около двух локтей в длину.

— Чей след? — Король начал догадываться, что сейчас скажет Хорса.

— Ты вновь догадался, кениг,— последовал ответ. — Это след дракона.

Закат в последний раз прорвал легкую облачную дымку и пронизал пыль, клубящуюся над шумной столицей. Разноцветные лучи радужными клинками ударили в бурые стены, и среди них последним необычайно и завораживающе, как будто являя собой знак о небесполезности надежды, мелькнул для короля редкий зеленый луч. От внимания Хорсы не ускользнуло и это.

— Добрый знак, кениг! Тебе вновь сопутствует удача.

Гандер опять поклонился, все так же сдержанно и бесстрастно, но Конан понял: отныне, если и были у Хорсы какие-либо сомнения в священности Конана-вождя, то теперь они исчезли навсегда. Гандеры всегда считали, что доблестный кениг отмечен небесами, а зеленый луч одним мигом своего существования сделал короля полубогом.

— Хорса, кто еще, кроме нас, знает о прибытии гонца? И кто еще знает о том, какие вести он принес? — осведомился Конан, когда волшебный луч погас и комната стала заполняться свежим сумраком близкой ночи. Закат в Тарантии был короток, не то что на севере.

Едва заметная усмешка тронула бледные губы гандера.

— О гонце не знает никто, кроме стражников у ворот дворца, где принимают королевских вестников. Суть послания известна только тебе, кениг, мне и послу.

— Он уже наверняка растрепал обо всем какой-нибудь смазливой кухарке,— резонно предположил король.

— Я так не думаю, — возразил Хорса. — Вино, которое я дал гонцу для подкрепления сил, поможет ему спокойно отдыхать сутки, и только колдуну будет по силам заставить его заговорить. После же...

— Пусть живет,— махнул рукой Конан. — Мы будем готовы раньше, а его возьмем с собой.

Хорса вопросительно взглянул на своего повелителя.

— Я еду на север, во Фрогхамок.— Король встал со скамьи. Его могучая, скульптурно безукоризненная фигура, казалось, сейчас засветится от наполнившей ее новой силы и жажды действия.— Никто не должен знать, где я. Наоборот, пусть думают, что я в столице. Пьянствую, балуюсь в серале, развлекаюсь предсказаниями — все, что угодно, лишь бы эти жирные тарантийские индюки думали, что их новая потеха, король-варвар, неотлучно рядом. — Конан хрипло хохотнул. — Я подохну без дела в этом каменном мешке со скуки скорее, чем от отравленного стилета или фокуса какого-нибудь полоумного мага! С собой я возьму тебя и еще тех, кого позже назову сам. Ну а гонец, я думаю, проснется уже в пути, — осклабился король. — А теперь, Хорса,— Конан уселся на скамью, — расскажи мне остальное, да не слишком тяни: у нас мало времени.

Хорса обладал великолепной памятью. У гандеров не было в обычае вести записи о событиях фамильной истории. Знаками записывались только религиозные гимны, а потому каждый уважающий себя гандерский рыцарь — да что там рыцарь, каждый землепашец и пастух! — должен был помнить наизусть все длиннющее и ветвистое родословное древо и список всех великих и малых деяний своих славных предков. Горцы полуночного восхода, впрочем, отличались тем же, так что королевский поверенный и гонец от Мабидана быстро нашли общий язык, чему, правда, немало поспособствовало старинное вино Хорсы.