Олаф Локнит - Зов Древних

Король скучал. Придворный астролог завел какую-то нудную чушь о квадратурах, сферических треугольниках, противостояниях и иной ненужной нормальному человеку ерунде вместо того, чтобы, к примеру, сказать честно, что Их Величество кто-то хочет убить или, наоборот, Их Величеству требуется срочно казнить кого-либо. Король выгнал астролога.

В гимнастической зале король пожелал было потешиться мечным боем с несколькими противниками, выбрав лучших из лучших гвардейцев охраны и гладиаторов. Однако те явно не желали хоть сколько-нибудь войти в положение монарха и немного посопротивляться хотя бы для вида. Король, вооружаясь одним лишь мечом (и не своим любимым, а первым попавшимся под руку!), без видимых усилий раскидал семерых, а потом еще дважды по семь. Все, что смогли противопоставить ему лучшие бойцы столицы — это пыхтение, град пота, вытаращенные в изумлении глаза, напряженные жилы и высунутые языки. Разрубив тяжелый круглый металлический щит первому в Тарантии ланисте, слава о школе коего добралась аж до Турана, Их Величество остались крайне недовольны, сломали этот идиотский клинок, разбивший этот идиотский щит, и покинули гимнасий.

Король скучал. Он отправился в мастерскую, к белошвейкам. Там ему обрадовались, защебетали, стали любезничать и смеяться. Их Величество меж тем, отвечая тут же на слова и взгляды, делая это совершенно бездумно, оглядывали безучастным взором все эти милейшие лица и прелестнейшие тела. Что ж, это были самые красивые лица и лучшие тела Аквилонии, а то и всей Хайбории, но Их Величеству упорно вспоминался далекий Султананур и дорогой бордель в Верхнем городе, а точнее — его хозяйка. С чего бы вдруг — король не понимал. Не сказав ни слова на прощание, он встал и поспешно удалился, оставив своих красавиц и обожательниц в полном и окончательном недоумении. Нет-нет, могучий организм короля пребывал в полном порядке. Просто настроения не было.

Король скучал. Не радовали ни яства, ни вино, ни спокойствие, воцарившееся наконец в столице и в королевстве. Просперо и Троцеро уехали домой, в Пуантен. Созывать королевский совет было незачем. Канцлер Публий корпел над мелкими рутинными делами, к тому же король припомнил, что с утра незаслуженно обидел достойного человека. Король было подумал даже пойти извиниться, но подобное не входило в обычаи Их Величества: подданные должны знать свое место.

Итак, разделить компанию было совершенно не с кем. Король удалился в северо-западную часть дворца, где располагалась особая комната, обставленная грубо и просто, подобно жилищам родной и ныне почти недостижимой — в силу положения, занимаемого королем, — Киммерии. Король сознавал, что эта скука ненадолго, что вскоре, несмотря на умиротворяющие речи Публия, что-нибудь переменится, причем переменится, разумеется, к худшему, и надо бы ловить эти дни блаженного безделья, потому что потом их не случится, потому что право на эту королевскую праздность и скуку он заработал вполне честно, но... Но на душе было скверно. Король Аквилонии Конан I изволили скучать.

Беда состояла в том, что король, сколько себя помнил, никогда не сидел сиднем на одном месте, а если сидел, то отнюдь не по своей воле, а только по принуждению или по стечению обстоятельств. Его тело и разум привыкли постоянно сражаться, преследовать, спасаться, изворачиваться, и все это в бешеном ритме, когда сердце выпрыгивает из груди. Вот и теперь железные мышцы жаждали напряжения, а сознание безотчетно разыскивало любую сколько-нибудь подходящую замену той жизни, которой король только и умел жить.

И замена, хоть и не совсем полноценная, нашлась — в воспоминаниях. Плохой памятью Конан никогда не страдал, о чем хорошо были осведомлены его друзья и о чем очень сожалели его враги.

И вот яркий солнечный день померк и отодвинулся куда-то за сводчатое окно в толстой стене. Башни и черепичные крыши большого города растаяли в тумане времени, а перед мысленным взором воздвиглись крутые неодолимые горы. С неба, закрытого сплошными облаками, посыпался дождь пополам со снегом. Холмы, то лесистые, то лысые, поросшие лишь серо-зеленой травой, с белыми костями известняковых глыб, составили бедный пейзаж, который оживлял лишь прихотливо извивающийся по распадкам ручей в обрамлении черной ольхи. Где-то за холмами над ручьем должен был стоять мощный каменный мост со сторожевой башней — только она и осталась от аквилонских укреплений на землях Киммерии. По мосту проходила единственная в Киммерии дорога, связывающая северную страну все с той же Аквилонией.

Пользовались дорогой редко. Она карабкалась в горы, петляла по межгорным котловинам и ущельям, как петляет пьяный наемник по узким улочкам Тарантии, огибала трещины и почтительно обходила каменных исполинов, пробиралась сначала на полуночный восход Аквилонии, проходя недалеко от фамильного владения Мабиданов — Фрогхамока. Потом дорога проходила сквозь Гандерланд и там только вливалась в густую сеть дорог великого королевства. И пусть эта дорога была немощеной, разбитой, грязной и едва-едва проезжей, но, вспомнив о ее существовании, Конан однажды в два счета доказал другу молодости Мораддину, что Киммерия — цивилизованная страна. Что-то теперь делается на этой дороге?

И где теперь Мораддин — великий воин, всех умений которого ему, Конану, всеми признанному великому воину, не постигнуть никогда? Королю оставалось утешаться мыслью, что хотя бы полководец из него вышел получше, чем из Мораддина. Впрочем, и в этом большой уверенности Конан не испытывал. На самом же деле Мораддин был единственным человеком, за исключением, пожалуй, самого блаженного Эпимитриуса, которым Конан восхищался. Помимо всего Мораддин был еще и другом, чего о давным-давно почившем основателе Аквилонии сказать было никак нельзя.

Да, Мораддин уж верно не стал бы скучать, окажись он сейчас на месте короля. Тарантия за годы могущества накопила огромные хранилища знаний и собрала в своих стенах величайших мудрецов со всей Хайбории, и Мораддин, с его-то страстной любовью ко всяким редкостям и ученым загадкам, быстро нашел бы себе занятие в походах по книгохранилищам или в ученых беседах, слушая которые Конан бы обязательно заснул. Мораддину и имя-то его, звучащее подобно звону меча, шло, на взгляд киммерийца, куда меньше, чем таинственное, округлое и в чем-то магическое «Морадан», как к нему иной раз, оговорившись, обращались. Что ж, в суете жизни пропал куда-то и Мораддин, остался только север — страна детства.

От старой дороги думы короля перенеслись собственно к местности, по которой эта дорога пролегала, покидая Киммерию. Скала Крома не была единственной достопримечательностью Киммерии, как полагали многие.