Майк Эшли - Реально смешное фэнтези

— Шеф, — прорычал один из них.

— Слушайте меня, — приказал им осел, и в его голосе не было и тени колебания или сдерживаемого страха. — Арестуйте этих двоих. Они гнусные богохульники и мерзопакостники. И наденьте цепи на это человеческое существо. Я не хочу, чтобы оно сбежало.

«Мне следовало это предвидеть, — упрекнул себя Слейд, когда кандалы обхватили его ноги и шею. Они блестели, как новенькие монетки, весело отражая солнечные лучи. — Правда, я все равно ничего не мог бы сделать».

Они шли, по-видимому, через поселок. По крайней мере, среди ветвей ютились какие-то хлипкие сооружения, а в стволах некоторых деревьев имелись маленькие (уж точно клёвые) деревянные дверцы, выкрашенные такими яркими красками — красной, желтой, иссиня-зеленой, — что они резали глаза. Даже Лоуренс Левеллин-Боуэн,[41] когда на него накатывало, не доводил естественные цвета до такого неистовства. Лесная просека была запружена животными, по большей части медведями. Некоторые из них бесцельно шатались туда-сюда, другие сидели, привалившись к дереву и уткнув нос в горшок с медом. То и дело попадались компании огромных кроликов с тяпками и вилами на плечах. Они громко перекликались высокими фермерскими голосами. В одном месте на Слейда со спутниками с огромной скоростью наскочило и чуть не затоптало что-то полосатое. Слейду даже думать не хотелось, что бы это могло быть.

Они долго доли молча по лесу, держа курс на ближайшие горы. Осел плелся впереди, и остальным приходилось приноравливать к нему свой шаг. У поросят был несчастный и обреченный, вид, медведи держались с угрюмой замкнутостью. Слейд, наученный горьким опытом, молчал. Ему давно уже не приходилось участвовать в столь унылом турпоходе — со школьных каникул в Уэльсе.

Примерно час они карабкались по крутой каменистой тропе и подошли наконец к глубокому ущелью, на дне которого журчал и плескался на острых камнях горный поток. Через ущелье был перекинут до невозможности ветхий подвесной мост. Осел остановился.

— Ну вот, теперь проверим, — сказал он.

Даже у медведей был обескураженный вид.

— Это что, шеф, вот тут мы и пойдем? — пробурчал один из них.

— Только до половины, — ухмыльнулся осел.

И тут, как будто кто-то опустил монетку в — автомат памяти Слейда, она стала раскручиваться все глубже и глубже в прошлое, сквозь века и поколения, к тем временам, которые были даже больше отдалены от него, чем говорящие ослы или медведи в красных курточках, загоняющие людей на деревья. Однако ничего конкретного в памяти Слейда не всплыло — это было все равно что откопать какой-нибудь древний артефакт, назначение которого непонятно и определить его на основании известных законов невозможно. Все, что ему вспомнилось, — это слово.

— Пушишки, — неожиданно для себя произнес Слейд.

Осел медленно поднял голову.

— Значит, я был прав, — сказал он. — Это действительно так. Ты потомок того Ребенка. Вы сознаете, что это значит? — спросил он у поросят, в страхе прижавшихся к скале. — Нет, естественно, вы не сознаете. Вы называете себя учеными, вы тешите себя прекрасной мечтой о далекой стране за горячими песками, о заколдованном месте, где мальчик вечно играет со своим медвежонком. — Поросята хлопали глазами, не понимая ни слова из того, что он говорил, — как и Слейд, разумеется, — но осла это, похоже, не заботило. — Вы решили, что это говорящий человек, — продолжал он, вперив взгляд в пенящуюся внизу воду. — Как замечательно. Возможно, наступит день, когда всех людей научат говорить и они займут достойное место в братстве разумных существ. Идиоты, — вздохнул он, так сильно выпятив грудь, что один из швов между его шеей и плечом лопнул, и из него вылез маленький завиток белого ворсистого материала. — О, вы насмехаетесь над ними, когда они не смотрят на вас. — Он кивнул в сторону медведей. — Вы говорите, что у них в голове одни опилки, и повторяете старые сплетни, которые вы слышали от рысаков своего дедушки, но ни одному медведю и в голову не приходило якшаться с потомством Ребенка и предавать Клёвого. И поэтому я заявляю вам, — в черных кнопочках его глаз внезапно вспыхнула ярость, — Клёвый, может быть, и простит вас, но я — никогда.

— Я извиняюсь… — вмешался Слейд.

Осел повернулся к нему (что в тесноте у мостика оказалось довольно сложным шестиступенчатым процессом).

— Да?

— Простите, что надоедаю, — сказал Слейд, — но не могли бы вы объяснить, что это все значит? Я никак не уразумею, о чем вы толкуете.

Осел уставился на него в изумлении, затем принялся хохотать.

— А ведь сначала я чуть не поверил тебе. Но какая восхитительная ирония! Потомок Ребенка начисто забыл эту Историю. Нет, это слишком здорово, чтобы быть правдой. И к тому же ты проговорился. Ты знаешь Слово.

— Вы имеете в виду «пушишки»? Но я не представляю, откуда это слово взялось, оно выскочило у меня само собой, как чих.

— Оно у тебя в крови, — торжественно отвечал осел, — потому что ты — это ты. Но скажи мне, неужели ты действительно не знаешь Историю?

— Однажды, давным-давно, — начал осел, — когда даже река еще не текла по долине, жило еще одно человеческое существо, которое говорило, подобно тебе. Это был всего лишь малыш, Ребенок, но животные, живущие в лесу, не съели его и даже приняли к себе как равного. Я знаю, в это трудно поверить, — сказал он, когда медведи недовольно заворчали, — но так говорит История. Ребенок разговаривал. Мало того, животные слушали его, ибо он доносил до них слово Клёвого. Он и никто другой. Именно Ребенок придумал для медведей нарядные красные курточки, а для поросят — эти смешные одеяния, которые они носят по сей день. Это он решил, что Тигра должен наскакивать, а Кролик попрекать его за это. Это он назвал мать Кенгой, а ее малыша Ру. Все, что у нас есть, — от него, даже любовь медведей к меду и их привычка напевать. Он был нашим богом. Он познакомил нас с Клёвым. И это из-за него мы сами и все, что мы говорим и делаем, так искажено. Из-за него Сова не может правильно написать свое имя. Почему так? Из-за него мы полагаем, что Северный полюс — это палка, воткнутая в землю. На самом деле нам прекрасно известно, что такое Северный полюс, но мы должны верить ему или умереть мученической смертью еретиков. Почему так? Из-за него мы обязаны сидеть на неудобных стульях за столами, которые не приспособлены к нашему телосложению, мы должны носить одежду, которая нам не нужна, и есть пищу, которая медленно убивает нас. Имеете ли вы хоть какое-нибудь представление, — взвыл осел, — как больно все время питаться одним только чертополохом? Это не жизнь, а гадкая насмешка, и все оттого, что он научил нас всему, этот Ребенок, говорящее человеческое существо. И поэтому, — грозно заключил осел, пронзив Слейда взглядом, исполненным такой ненависти, что тот закрыл лицо руками, — и поэтому человеческому существу никогда больше нельзя позволить говорить.