Наталья некрасова - Великая игра

— Хотя бы это хорошо. И хорошо, что твой отец все же сдержал слово. Значит, люди не так плохи, как я думал. — Он вздохнул. — Стало быть, Аннахайри просто слишком верит женской болтовне. — Он снова помолчал, не глядя на Денну. — Но я опасаюсь, что все равно нам не выстоять. — Он осекся, глянув на застывшее, потрясенное лицо Денны.

— Что?

— Что — что? — опешил Дулгухау.

— Что ты сказал о моем отце?

Дулгухау нахмурился. Сунул руку за пазуху и достал по мятый свиток.

— Читай. Но раз ты здесь, то Аннахайри ошиблась.

Денна схватил его, быстро пробежал глазами, приоткрыв рот и шевеля губами, словно никак не мог поверить в то что читал. Прикрыл глаза, тряхнул головой, снова прочел. Потом поднял взгляд — и Дулгухау испугался. В глубине черных глаз поблескивали красные искорки. Может, игра факельного света, может, просто ночной морок?

— Это правда, — прошептал он. Словно железом провели по камню. — Вот почему он на все согласился…

Дулгухау молча смотрел на деверя.

— Я знаю твои мысли, — вдруг сказал Денна. — У тебя все на лице написано.

— А если знаешь, — вскинул голову Дулгухау, прищурив глаза, — то знаешь еще и то, что я тебя не виню. Тебя самого предали. Ты не король, и не ты предал нас. И не из-за тебя нарушена Правда земли. Лучше бы ты был королем, брат. Лучше было бы и для нас, и для Ханатты.

— Я буду им, — коротко, почти шепотом ответил Денна. И Дулгухау почему-то стало страшно, а ночь дохнула могильным холодом.

— Тогда готовься — уходим до зари, — тяжело бросил Дулгухау. О том, что для него уже не имеет значения, кто станет в Ханатте королем, он промолчал.

— Я пришел не бегать, а побеждать, — вдруг прохрипел Денна. — Мы перебьем их.

— Кого?

— Пусть приходят. Пусть. Мы перебьем их.

— У тебя что, легион?

— Нет. У меня пять сотен.

Дулгухау махнул рукой и коротко хохотнул.

— Я пришел победить, — почти прорычал Денна.

— Пятьсот каких-то харадрим против тысяч нуменорцев! — захохотал Дулгухау. — Очнись! Чем побеждать? Голой жопой?

— Заткнись!

— Даже если и заткнусь, это ничего не изменит, — устало ответил Дулгухау. — Я думал — ты принес нам жизнь. А ты принес только конец всем надеждам.

— Я принес Силу, — коротко вздохнул Денна, прикрывая глаза.

— И что? — уныло ответил Дулгухау. — Ее можно есть? Пить? Она поднимет раненых? Мертвых? Создаст мне легионы солдат из ничего?

— Раненых — поднимет. И заставит невредимых драться как бешеных.

— И что? Они ведь все равно умрут, когда истратят силы. У них-то Силы нет. Ты просто предлагаешь вместо одной смерти другую. А я хочу жить и спасти своих людей. Чтобы потом вернуться и забрать назад эту землю. Мы ее получили, и я ее себе верну. А умирать — нет, теперь не хочу. — Он посмотрел на Денну в упор и четко, раздельно проговорил: — Сила была у Аргора. У твоего дяди было войско. Но даже он не рискнул тягаться с Нуменором. А у нас нет войска. И вряд ли твоя Сила больше, чем у Аргора.

— Я не хочу отступать, — сквозь зубы процедил Денна. — Не для того я отдал себя Силе, чтобы отступать. Ты не понимаешь, что мне пришлось сделать!

— Не понимаю, — кивнул Дулгухау. — Куда уж мне. — Он схватил Денну за плечо. Заглянул в черные глаза. — Я другое понимаю. Ты вернул себе Силу. Ты ведь не просто так ее взял, да? Чтобы защищать Ханатту? А мы — разве мы не союзники Ханатты? Разве ты не нас спасти пришел? Дай знак своему отряду. Пусть ждут. Боюсь, сейчас нам отсюда так просто не уйти. Кольцо уже могло замкнуться, и вскоре нуменорцы со всех сторон пойдут сюда. А мы прорвемся. Ты нас выведешь. Ты сказал — ты станешь королем, и я помогу тебе в этом, ты спасешь Ханатту от порчи, ты отомстишь за свое бесчестье. — Дулгухау говорил и говорил, с ужасом понимая, что стоит ему замолчать, и безумие снова овладеет Денной, и тогда эта Сила, эти красные точки в глазах… Нет, надо убедить его, надо говорить… — Я тебе верю, ты станешь королем. И тогда мы вернемся. Ты и я. Как Аргор и Керниен.

Денна молча отвел взгляд. Посмотрел в окно.

— Завтра, — вымолвил он наконец. — Завтра уходим.

— Уже сегодня, — сказал Дулгухау. — И идти нам далеко… — Он подумал о тех, кому никуда не надо будет идти, потому что они решили остаться. Что же, каждый волен выбирать. Он тоже выбрал.

В этом году сезон дождей начался на целый месяц раньше. Одно из многих недобрых знамений, которых за последний год было слишком много.

Первый тяжелый долгий ливень обрушился на землю в самый разгар сражения, уже второй день тянувшегося возле Ондоста, на перекрестье главной дороги из южных колоний и реки Харнен. Засохшую глину мгновенно развезло, и конница морэдайн стала вязнуть, сделавшись почти бесполезной. Пехоте с обеих сторон было не легче, но теперь морэдайн оказались в отчаянном положении. Ливень и погубил, и спас их, потому как рано стемнело, и атаки постепенно потонули в вязкой грязи.

Дулгухау сидел под дождем, прислонившись к каменной стене, наполовину уже обрушенной. В переносице свербило, зрение то гасло, то снова возвращалось, уши словно заложили ватой, а к горлу толчками подступала холодная едкая рвота. Пять суток непрерывного марша, без сна, без еды, без отдыха. Странное и страшное ощущение неестественного, полубезумного возбуждения гнало их вперед. Дулгухау не мог забыть застывшего лица Денны с черными провалами вместо глаз, который ехал верхом сзади и от которого и шла эта ледяная волна возбуждающего ужаса. Да, именно так. Подстегивала, как плеть.

Дулгухау снова вырвало, по телу прошла дрожь.

Первыми начали падать лошади. Просто падали и уже не вставали. Затем начали умирать харадрим — все так же, на бегу. Потом дошла очередь до полукровок…

Наверное, еще немного — и не осталось бы никого. Но они бежали, даже не было видно, чтобы люди уставали — они просто падали на бегу мертвыми, и все. Морэдайн были по большей части пешими — стройные и тонконогие харадские кони не выдержали бы их, а тяжелых коней у них почти не было. Дулгухау был одним из немногих верховых — потому, наверное, и чувствовал себя относительно сносно. Конь его пал день назад, дальше он бежал вместе со всеми.

Он почти не помнил, как они оказались здесь, у крепости. Дикий, бешеный прорыв через линию осаждающих затем этот ливень, и — вот он сидит у стены, ему что-то говорят, а он не понимает его рвет, и хочется умереть. Ему что-то суют пить, но желудок не принимает, и он слышит собственный жалкий всхлип, и снова его выворачивает… Что же у него останется внутри? Сейчас кишки конвульсивно стянулись в той узел, и все, все сейчас выйдет через рот, вместе с кровью, всей слизью, со всей этой дрянью, что булькает внутри у человека…