Майкл Роэн - В погоне за утром

Я задумался. Я чувствовал за собой такую огромную вину за то, что случилось с Клэр. Сначала я почти боялся встретиться с ней лицом к лицу: но если эти воспоминания не будут ее преследовать…

– Что ж, кажется, в этом есть смысл.

– Конечно, есть. Тогда что в этом плохого?

Я вскипел:

– Плохого? Господи! Только потому, что она ничего не будет помнить… разве это оправдывает то, что она сейчас бросается на всех подряд – что каждый может воспользоваться…

– Да? Например, каждый, кто вдруг захочет поплавать? – Терпеливая улыбка Джипа смягчила колкость замечания – во всяком случае, почти. Я вспомнил, как сам мило пытался обманывать себя, и вздрогнул. Что-то от Молл, да?

Никто не любит выглядеть круглым дураком. Я сердито закусил губу:

– Слушай, в этом не было бы никакого вреда! Совершенно необязательно, чтобы дело далеко зашло, а если бы и так, ну и что? У нее были молодые люди, это было бы нормально. Но между мной и Молл – огромная разница, черт бы побрал… я остановился на полуслове, стиснув зубы от смущения. Но Джип только широко раскрыл глаза – он все понял, и его улыбка стала немного кривой.

– Угу. Может быть, может быть. Похоже, ты чуть-чуть шокирован.

– Шокирован? Конечно, шокирован, и еще как! Я ведь знаю Клэр, не забывай! Я знаю ее уже несколько лет…

– Стив, большинство людей даже себя толком не знают! До тех пор, пока что-то не сорвет то, что на поверхности – может, сон или большая опасность – и не выплывет то, что лежит внизу. Сны и опасности! А у нее сейчас полно и того и другого!

– Но Клэр! Чтобы из всех людей именно Клэр! Она просто милая нормальная девушка! Это ведь такие вещи, о которых она даже… – Я снова выдохся.

– Ну, в общем, нет, или это не лежит сразу под внешним слоем, правда? Но все равно это часть ее. Некоторые вещи, которые ты делал вчерашней ночью – тебе ведь тоже не снилось, что ты это можешь, но и это часть тебя. И многое другое, менее достойное. Улыбнись – ты же живой человек. Ты, я, Клэр – мы ведь не святые, черт побери. Иногда случается и оступиться. И если не перебарщивать, это может быть даже забавно.

– ЗАБАВНО! Господи, я хочу сказать, послушай, я не более искушен, чем любой другой человек, но Клэр… Клэр, а не кто-нибудь другой! ПОЧЕМУ? – Джип не ответил, и я продолжал размышлять, поеживаясь, несмотря на солнце. – Боже мой, не то чтобы я не понимал… притягательную силу этой женщины. Я на себе это ощутил. И сам летаю, как мотылек, вокруг той же свечи – ты же знаешь. Только мне потребовалось немножко не слишком дружественной помощи. И это было бы хорошо, так ведь? Для меня. – Я выплюнул свою горечь. – А я просто обжегся. ПОБЕДИТЕЛЮ… Только одни гораздо больше победители, чем другие, правда? Естес…

Джип сочувственно покачал головой:

– Молл, Клэр… ради всего святого, мой мальчик, ты просто не знаешь, кого из них больше ревнуешь, так?

– Хватит об этом!

– Как скажешь. Так, значит, это на Молл ты так обозлился?

– Да! До смерти обозлился! А чего ты мог ожидать – что я буду плясать от радости, будь оно все проклято? – Но в моих словах прозвучала фальшивая нота, и через минуту я закрыл глаза и поник головой. – Нет. Нет. Ах, ты черт. Я не могу, правда? Не могу даже ревновать. Мне не дозволено.

Глаза Джипа смотрели испытующе:

– Боишься показаться малость неблагодарным?

– В общем, да! Самым неблагодарным сукиным сыном по эту сторону заката, но… – Я не стал договаривать. – Это ведь нечто большее, правда? Люди ее склада – это ведь у них в характере? Любить ровно столько, сколько им необходимо.

Джип с минуту в раздумье пожевал губами:

– Стало быть, ты понимаешь. Ни за что бы не подумал, Стив. Ты полон сюрпризов.

– После замка – да, я понимаю. Во всяком случае, кое-что. Ты ведь мне говорил, так? О людях, что двигаются наружу, к Краю, так или иначе. Меняются и растут – во зло или к добру. И Молл одна из них. Из бессмертных, я хочу сказать. Или как вы их называете? Богини. Ну, по крайней мере, полубогини.

– Да, она как раз начинает становиться такой. Это нечасто можно видеть – когда на нее находит. Хотя, я думаю, оно должно всегда быть у поверхности – то, что заставляет ее так бороться со злом. А потом что-то просыпается и бац! Хотя, Иосафат! Я тебе прямо скажу – такой, как вчера ночью, я ее никогда не видел, вот именно такой, и так долго. Это она сделала огромный шаг вперед. В один прекрасный день, может быть, через много-много лет, это прорвется навсегда, и в конце концов, она просто сбросит внешнюю оболочку, как старые лохмотья, и засияет чистотой. Но до той пор у нее есть свои чувства и слабости, как у других, может, даже больше. И когда этот приступ проходит, она становится слабее всего – целиком. Тогда она на самом деле скатывается вниз. Ей нужно… – Джип нахмурился. – Не знаю. Любовь, утешение. И она тянется к тому, к чему может. – Он еще с минуту задумчиво смотрел на меня. – Больше не сердишься?

Я вздохнул.

– Нет. Наверное, нет. Это просто… ну, древние греки – со своими сварливыми богами и богинями…

– Да?

– Неудивительно, что они в конце концов стали философами, вот и все.

Он негромко рассмеялся:

– Я там был. Поверь мне!

Но не стал вдаваться в подробности. Пришла моя очередь оценивать его:

– А как насчет тебя, Джип? Ты тоже понемногу становишься богом?

– Я? – Я думал, он опять станет смеяться, но он был, казалось, слегка шокирован таким предположением, как начинающий служащий, которому предложили стать вице-президентом. – Нет! Я ведь едва прожил свой первый век. Мне надо пройти долгий путь – если захочу. Только вот сомневаюсь, что когда-нибудь мне этого захочется. Сдается мне, я так и буду ходить по кругу, до тех пор, пока не иссякну, но, по крайней мере, это не будут вечно сужающиеся круги. Двигайся, живи, чтобы кровь бежала по жилам, и оттачивай свои пороки до тех пор, пока счетчик не отстучит свое, – вот как живут большинство из нас. Но некоторые, у кого есть настоящая страсть, настоящий дух, – они начинают терять вкус к чему-то еще. Они сужаются, они шлифуются, оттачивают себя до остроты кончика мглы. Они все больше и больше становятся похожи на свою страсть, в них это сразу видно.

– Как Хэндз?

– Точно, как Израэл Хэндз. Если он проживет достаточно долго и хотя бы наполовину не выживет из ума, он догорит до того, что у него станет разум огня, искр и летящего железа. Может, превратится в чьего-нибудь бога пушек, когда-нибудь, со временем, и его будут свистать на все церемонии, где отливаются новые пушки или будут приносить ему в жертву канониров, чтобы лучше их наводить. А может, когда в небе будет бушевать буря, где-нибудь люди будут говорить своим детям: «Гляньте-ка! ЭТО ПУШКИ ИЗРАЭЛА ХЭНДЗА РАСПУГИВАЮТ ЗВЕЗДЫ!» – Мы прыснули со смеху, хотя у меня все еще не прошла горечь. – Но вот Молл, – задумчиво произнес Джип, – ее труднее вычислить. Справедливость – вот часть ее страсти, но и хорошая битва – тоже, и музыка. И какая-то мудрость, интуиция, когда ее меньше всего тревожат…