Ника Ракитина - ГОНИТВА

– Не явится, говорю вам, Тумаш! – вопил рыжий ушастый Мирек, которого Занецкий пригласил в секунданты. Миреку пришлось рано встать, он все время зевал, дуэли не происходило, и у молодого графа портилось настроение. – Еще полицейских натравит. Привлекут за двубой. Или так патруль прицепится. Они счас, как осы, кусаются – дай только повод.

Мешковатый сонный Мись вяло кивал.

– За что? Если он не явился… – Тумаш хорохорился, но губы его вздрагивали. Занецкому вовсе не хотелось делиться с братьями Цванцигерами причиной, по которой он вызвал на дуэль своего немца-хозяина, которого до того расхваливал непрестанно перед друзьями и знакомыми, превознося до небес, и вводил к ним в дома.

– Вот что, – проворчал Мирек, наконец, сбивая кнутовищем с мокрой замши сапог приставшие семена, – мы тут с паном доктором еще поскучаем (доктор вежливо кивнул). А вы с Мисем поезжайте, разбудите невежду. А то я его сам еще потом вызову, стреляться непременно.

– Не надейтесь, – произнес Тумаш дерзко и стал отвязывать от липы верхового. – После меня не понадобится.

Всадники друг за другом пересекли вброд речушку и мимо костела святой Анны переулками поехали в гору, где на улице Замковой в доме Красницкого жил Генрих Айзенвальд. Не будь студенты так раздражены, то обратили бы внимание на пустоту и тишину, царящие в Кривом граде. Жизнь не закончилась, даже несмотря на подходящие к Вильне мятежные отряды, так что для этого вроде не было причин. Но город точно оглох. Не скрипели телеги, не ржали лошади, не орали петухи. Не было видно кошек, габреев и вездесущих нищих. Мир из розового алебастра с нарисованными на нем мостовыми, домами и деревьями оглашал лишь топот их коней.

По случаю раннего утра ворота, ведущие во двор, были заперты. Тумаш постучал в ставень с угла кнутовищем, надеясь, что лакей проснется и впустит его. Заскулил соседский пес, а нужный им дом оставался безмятежно тих. Став на седле, Тумаш через верх ворот заглянул во двор.

– Черт! – высказался он, почти повисая на воротах. Створка медленно поехала в сторону.

– Что там?

– Черт, – повторил Тумаш безнадежно.

За воротами взгляду открывался знакомый, как дважды два, похожий на этолийский квадратный внутренний дворик. С одной стороны его замыкали уже упомянутые железные, выкрашенные зеленой краской ворота. Три остальные стороны составлял охряной двухэтажный дом с крыльями, крытый черепицей, обведенный по периметру деревянной галереей с двумя наружными лестницами. Под одной из лестниц был вход в нижний этаж. Окна закрыты зелеными, в цвет ворот, ставнями. Посреди дворика был квадратный кусочек земли с раскидистой старой липой. Часть ветвей ее засохла, но и того, что оставалось, с лихвой хватало, чтобы затенить дворик и разлить вокруг запах весны. Именно под липой лежало окровавленное тело. А вокруг пересекались и путались, как в кошмаре, среди комьев вывороченной земли отпечатки копыт. И никуда не вели. Не было на ровных чистых плитах, занимавших остальное пространство двора, грязных следов. Либо их кто-то педантично смыл.

Створка ворот гостеприимно раскачивалась перед носом. После мучительных усилий засов поддался. Тумаш вместе с конем протек во двор, Мись последовал за ним и от открывшегося зрелища почти выпал из седла. Его тут же повлекло на угол, согнув вдвое. Он даже вальяжность свою утратил.

– Инсургент! Тьфу! – чувствуя, что впору согнуться рядом с Мисем, беспомощно выругался Занецкий. – Вы что, трупов никогда не видели?

– …

– Эх, а я говорил, что надо пройти курс медицины. Поезжайте… – Тумаш устремил глаза наверх – к голубому с редкими облачками небу, и почувствовал себя гораздо лучше, – за хирургом поезжайте. С коня не свалитесь?

– Идите вы… в задницу, Тумаш! – отозвался молодой Цванцигер, розовея. – А ехать нужно?

– Нужно!

Мись несколько раз промахнулся ногой по стремени. Но это было простительно – конь вел себя столь же нервно, как и хозяин: прядал ушами, хрипел и вздрагивал, чуя запах крови. Наконец парень утвердился в седле и сразу пустил чалого в намет, шалой дробью подков огласив переулок. Тумаш из-под руки глянул приятелю вслед, зачем-то в оба конца оглядел совсем пустую улицу, заглянул за угол и наглухо закрыл и запер на засов заскрипевшие ворота. К счастью, не оказалось любопытных выглянуть и на этот унылый пронзительный звук. Тумаш тяжело вздохнул, привязал коня у двери и направился к телу. Вот так же, прежде чем сгинуть невесть куда, натоптали вершники вокруг тела князя Омельского. Только в того несколько раз не стреляли в упор. Крови было страшно много. Усилий стоило не попасть ногой, пока Тумаш брал мертвеца за руку, чтобы нащупать несуществующий пульс. Один глаз Айзенвальда был закрыт, второй стеклянно пялился в небо, и по нему ползла бронзовая муха. Так что все врачебные таланты Тумаша были уже ни к чему. Обжигающие обида и ненависть улеглись. Тумаш коротко помолился о мертвом, думая, что если бы до него разобраться с Айзенвальдом успел комитет Стражи, то это не выглядело бы столь странно и жестоко. И кто-то обязательно прибежал бы на звуки выстрелов, и тут бы толпились полиция, военные и любопытствующие соседи… Ни на что это не было похоже.

За то время, что Занецкий мучился размышлениями, тело, залитое кровью, точно клюквенным сиропом, и казавшееся совершенно мертвым, успело сесть, привалившись к стволу, и ковыряло указательным пальцем в окровавленных лохмотьях бывшей рубашки.

Тумаш протер глаза.

– Э-э… а как же… а дуэль… и…

Пальцы трупа нашарили и выкинули на землю корявый кусок свинца. Желудок Тумаша не выдержал.

Мухи, прилетевшие на кровь, звенели, совершая в воздухе неспешный танец. Делалось жарко. Тумаш вытер лицо рукавом. Между тем Айзенвальд выколупал последнюю пулю из ствола липы. На коре остался уродливый шрам.

– Извините, – сказал Генрих, слегка заикаясь. – Чесались… невыносимо. Отложим дуэль?

– Да, конечно.

Тумаш огляделся и сел прямо на землю.

– М-можно попросить?

– Вы… как это у вас…

– "И не вложу перста моего в раны от гвоздей…" – с иронией прошептал Айзенвальд. – Дайте попить.

– Идите к черту! То есть, вам нельзя. Когда в живот…

– Молодой человек! Не правда ли… мне лучше знать?

Тумаш принес баклажку и, вылив воду на платок, обтер раненому губы. Но Генрих решительно вырвал у бывшего секретаря посудину, долго и неопрятно пил. Встал пошатываясь, держась за ствол. Занецкий подставил плечо.

– Кто это… вас?

– Гонитва. Потом. Расскажу. Отведите меня. В дом.

До крыльца они добирались целую вечность. Липкая рука на плече Тумаша от шага к шагу делалась тяжелее. Айзенвальд шел, закрыв глаза, тяжело, со свистом, дыша.