Дэйв Дункан - Обретение мудрости

Теперь вину можно было распределить между несколькими людьми.

Уолли направил обвиняющий перст на Хонакуру.

— Ты знал, что он собирается делать!

Старик самодовольно кивнул.

— Ты позволил мальчику подвергнуться опасности…

— Опасности? — воскликнул Ннанджи. — Это его ремесло! Но никто не дал ему права нарушать законы!

— В самом деле? — Хонакура поднял брови. — Законы весьма мудрены, адепт. В отличие от сутр, их нельзя четко выразить словами. Какой в точности закон Сена нарушил твой подопечный?

— Я… в точности?

— А! Ты не знаешь? — издевательски усмехнулся Хонакура. Ннанджи покраснел от ярости.

— Все законы запрещают менять метки!

— Он не менял свою. Она там, где и была. Он нарисовал поверх нее полосу, но ее можно смыть.

— Значит, он нарушил запрет менять гильдию!

— Рабы не принадлежат ни к какой гильдии.

Уолли постепенно начал оценивать весь юмор создавшегося положения. Старый жрец, похоже, заманил Ннанджи в ловушку. Сам же он не видел ничего особенного в переодетом воине; это и был ответ, которого он искал. Катанджи мог помочь ему обрести знание, «дать ум», как предполагала загадка, так что все это было частью божественного плана. Он вновь ощутил надежду.

— Всегда считалось незаконным менять свой ранг! — настаивал Ннанджи.

— Позволь не согласиться. Все законы, которые я слышал, запрещают повышать свой ранг. Твой брат понизил свой.

Ннанджи что-то неразборчиво пробормотал в ответ.

— Катанджи понял это, старик? — спросил Уолли.

— Возможно, не сразу, — признал Хонакура. — Но я все ему объяснил.

— Ты испортил моего подопечного, ты…

— Спокойно, Ннанджи! — сказал Уолли. — Он прав. Похоже, никакой закон не был нарушен. Кто может запретить воину носить полосу раба? Однако одно меня все-таки беспокоит…

— Честь!

Дверь распахнулась, и вбежал юный Матарро, с большими, словно шпигаты «Сапфира», глазами.

— Он ходил в башню, милорд!

— Он… что?

Мальчишка отчаянно кивнул.

— Он был в башне у колдунов! Лаэ говорит, он столько всего там видел!

И новичок Матарро снова исчез, вернувшись к своим обязанностям. «Сапфир» отходил от причала.

«От другого — ум возьмешь». Уолли повернулся к Ннанджи — и даже Ннанджи был ошеломлен.

— Адепт, поздравляю: твой подопечный продемонстрировал достойную подражания отвагу!

Не было высшей похвалы, которую мог воздать один воин другому, поскольку среди воинов считалось, что отваге и чести можно научиться лишь на примере других.

Ннанджи несколько раз молча открыл и закрыл рот. Затем его принципиальность и гнев взяли верх.

— Оправдывает ли отвага сама по себе бесчестие, милорд брат?

— Я не вижу никакого бесчестия! Он еще не может служить Богине своим мечом. Он пытается служить Ей всеми средствами, на какие способен. Я восхищен его самоотверженностью. Я аплодирую его героизму.

Ннанджи несколько раз глубоко вздохнул, с видимым усилием успокаиваясь. Он неуверенно улыбнулся.

— Что ж, я полагаю, он храбрый маленький дьяволенок…

— Он хочет стать достойным своего наставника.

Лицо Ннанджи снова покраснело. Он что-то пробормотал и отвернулся. Уолли и Хонакура улыбнулись друг другу.

Но теперь пора было подумать о восстановительных работах. Отношения внутри команды понесли существенный ущерб.

— Скажи мне, подопечный! — сказал Уолли. — Не велел ли ты ему держаться подальше от девушек?

Ннанджи снова повернулся к нему с удивленным видом.

— Ну да! Но, конечно… — он пожал плечами.

— Конечно — что?

Ннанджи ухмыльнулся.

— Конечно, он знал, что я вовсе не имею этого в виду. Ни один воин не воспримет подобный приказ всерьез, милорд брат!

— Зато я имел в виду! Я воспринял это всерьез!

Ннанджи, казалось, был озадачен.

— Почему? Воин? Это же честь…

— Моряки могут так не считать!

— Что ж, придется!

«Боги, дайте мне силы!» — подумал Уолли. Каким-то образом Ннанджи удавалось сочетать пуританскую этику с моралью уличного кота.

— Я говорил тебе, мы не свободные меченосцы. Даже если бы мы ими были…

Дверь снова распахнулась, на этот раз пропустив Томияно. Он подошел прямо к Ннанджи и протянул руку. Томияно улыбался?

— Ты должен гордиться своим братом, адепт! — сказал он. — Он побывал в башне!

Ннанджи нерешительно пожал ему руку, а затем изобразил саму скромность.

— Это был его долг, моряк.

— Может быть, но это потребовало немалой смелости…

«Сапфир» выходил на середину Реки. Новости о подвиге Катанджи разлетелись по кораблю, словно стая чаек. В его отсутствие мужчины, женщины и дети толпой ввалились в рубку, поздравляя вместо него Ннанджи. Он начал надуваться, словно индюк. Уолли и Хонакура снова обменялись улыбками.

Затем появился Малоли, и внезапно наступила напряженная тишина.

— Адепт, — пробормотал он, — прошу прощения за все, что я говорил раньше… Мы все гордимся твоим братом. Мы рады, что Дива… смогла ему помочь. Он отважный парень — и человек чести!

— Конечно! — Ннанджи бросил самодовольный взгляд на Уолли — мол, а я что говорил?

— Он оказал хорошее влияние на Диву, мы уверены, — сказала Фала. — Теперь мы понимаем, почему он оказался в ее каюте, и мы рады, что она смогла оказать ему услугу.

Ннанджи с трудом сохранял беспристрастное выражение.

— Естественно, он знает, что истинный воин должен оказывать честь женщине.

— Естественно, — неуверенно сказала Фала и покраснела.

Уолли сдался. Не все из них говорили об одном и том же виде чести, но он подозревал, что все они знают, что имеют в виду — а он был здесь чужим. Кто сможет теперь хоть в чем-то проявить недовольство Катанджи?

— К вечеру дождь прекратился, и Катанджи к ужину появился на палубе. Он все еще нетвердо держался на ногах, и с трудом мог идти, но являл собой совершенный образец Юного Героя. Уолли и Ннанджи, получив разрешение Томияно обнажить мечи на борту, отдали ему Салют Герою. Он широко улыбнулся и крепко обнял Диву за талию.

Однако их отношения с командой все же понесли определенный ущерб. Брота многозначительно заявила, что Тау — это предел их путешествию. «Сапфир» продолжит свой путь до Ча, чтобы выгрузить мрамор, но не дальше. Если лорд Шонсу не сможет набрать себе воинов в Тау, ему придется вернуться обратно в Каср. Затем семья вернется к своей обычной торговле, вероятно, между Дри и Касром. Они утверждали, что их обязательства перед Богиней выполнены. Согласна ли с этим богиня, конечно, могло показать лишь время.