Галина Романова - Тайна лорда Мортона

Я догнал девушку как раз посреди холла. Она обернулась, услышав мои шаги, улыбнулась, и сердце у меня упало. Великие боги! Как сладко, когда тебе улыбаются!

– Привет, Вероника, – сказал я.

– Здравствуй... те.

– Как жизнь?

– Все хорошо.

– Знаешь, что случилось ночью?

– Вся школа знает.

– Спурий Волчий Хвост напал на меня. Если бы не оберег...

– Как – напал? – Глаза девушки распахнулись во всю ширь.

– Так. Ему приказали. Тот, кто украл нож. Ты знаешь, что мастер Спурий – оборотень?

– Да, с первого курса.

– Так вот. Нож ему был нужен, чтобы превращаться в волка. Тот, кто украл нож, управляет им. Именно он заставил Волчьего Хвоста броситься на меня.

– Но почему?

– Я же Мортон. Забыла?

– Не может этого быть! – прошептала девушка. – Я не верю! Нет! Он не мог!

– Ты знаешь, кто это?

– Нет! Нет! – Вероника бросилась ко мне, обхватила руками. – Он не мог этого сделать!

– Это не Эмиль Голда?

– Нет! Но я обещала молчать! И вам я не скажу... Простите меня!

Сбоку послышались шаги. Кто-то из учителей возвращался из столовой. Я схватил девушку за руку, и мы нырнули за колонну. Тут стоял доспех, закрывающий нас от посторонних глаз. Я прижал Веронику к стене, поскольку моя учительская мантия была темнее ее платья. Девушка жарко дышала мне в шею.

Мимо нас прошли Берегиня и дама Морана. Они ни о чем не разговаривали, но я почувствовал, что обе дамы только что закончили важный разговор и пришли к общему мнению.

– Что ты знаешь? – прошептал я, когда завучи отошли достаточно далеко. – Ты знаешь, кто мог украсть нож и натравить на меня оборотня?

Девушка затрясла головой. Я знал, что она мне врет. Врет, несмотря ни на что.

– Не хочешь говорить – не говори, – согласился я. – Просто кивай, если я сам скажу правду... Итак, в школе известно, что случилось ночью?

Она кивнула.

– Это знают все?

– Почти, – прошептала Вероника после недолгого молчания.

– Все дети?

Она снова кивнула.

– Дети знают правду и молчат?

На этот раз был не кивок – просто ресницы качнулись вверх-вниз. Но мне этого было достаточно. Дети все знают. Они знают, кто выводил кровавые надписи, они знают или догадываются о возрождении секты Белого Мигуна. Они знают, кто стоит во главе секты – и молчат.

– Почему вы молчите? Вы боитесь довериться взрослым?

Вероника смотрела куда-то вдаль, и в ее глазах светилась горечь.

– Потому что взрослые все знают лучше нас, – наконец прошептала девушка. – Потому что они всегда правы. Потому что они думают, будто у них есть право распоряжаться чужими жизнями. Потому что мы сами хотим во всем разобраться.

– Но ведь это опасно! Адам Лекс пробовал – и теперь лежит в больнице! Вот она, ваша самостоятельность! Мы за вас отвечаем! И у нас есть право решать, что хорошо, а что нет!

– Хорошо только для вас! – воскликнула девушка, и глаза ее внезапно наполнились слезами. – А особенно для одного бесчувственного чурбана, который думает, что если он старше, то уже больше ничего не хочет!

Выпалив эту тираду, она оттолкнула меня так, что я чуть не потерял равновесие и схватился за доспехи, чтобы не упасть.

– Вероника!

Но девушка уже помчалась прочь.

Я вернулся к себе в комнату в отвратительном настроении. И причиной этому были не только последние события. Дети что-то знают или догадываются, но не хотят говорить взрослым. И это плохо, очень плохо, потому что ученики с их подростковым максимализмом не понимают, в какую опасную игру они ввязались. Случай с Адамом Лексом их ничему не научил. Даже судьба Эмиля Голды...

Нет, сказал я себе тут, Эмиль Голда тут ни при чем. Это яркий пример самопожертвования – но вот стоила ли тайна ТАКОЙ жертвы? Ведь в любом случае жизнь мальчишки будет сломана. И мы, учителя, старшие, взрослые, за это в ответе!

...Когда-то давно уже происходило нечто подобное. Меня на свете не было, но были мои родители и родители Эмиля и его приятеля Антона. Были живы Йозеф Мельхиор и его будущая жена, был еще молодым Черный Вэл. У дамы Мораны Геррейд было два сына, а не один, как сейчас. Были живы очень многие – и был Белый Мигун, к которому бежали подростки. Одних влекла романтика, других – высокие идеи, третьих – возможность вырваться из привычного круга, возможность восстать против мира взрослых, навязывавшего свои ценности. Во все времена молодежь – та сила, на которую опираются диктаторы и тираны, потому что только молодежь готова ломать, не задумываясь о том, что и как будет строить на развалинах. Да, я понимал своего отца – с самого детства ему внушали, что он – Мортон, что на нем лежит огромная ответственность, что он должен прожить жизнь на благо магов всего мира, что Тайна – это почетная обязанность. Одни обязанности – и никаких прав. В спецшколе для детей из высшего общества наверняка были строгие правила, дома тоже не давали покоя. Я сам, став Мортоном официально всего год назад, уже начинал ненавидеть этот обычай. Как же, должно быть, было несладко отцу, выросшему среди понятий «долг» и «обязанность»! Секта стала для него глотком чистого воздуха, а моя мать – наградой за пережитые испытания.

...Прошу меня простить – я никоим образом не хочу оправдать секту Светлого Пути как таковую. Я просто пытаюсь объяснить, ПОЧЕМУ уходят подростки. И почему я сам, наверное, ушел бы, если бы моя жизнь сложилась чуть по-другому. На взрослых лежит громадная ответственность, единственный наш долг – это сделать так, чтобы дети ЗАХОТЕЛИ жить в построенном нами мире. И чтобы они захотели сохранить и передать этот мир своим детям.

Сейчас в Школе МИФ происходило нечто подобное началу секты. Конечно, никакого Белого Мигуна тут быть не могло, но нашелся кто-то, сумевший его заменить и незаметно для всех перетянувший на свою сторону всю школу. Если бы знать его цели, можно было бы подумать, как вывести детей из-под его влияния. Ведь из-за него Адам Лекс лежит в больнице, из-за него Эмиль Голда сидит под замком и ждет приезда Инквизиторов. Из-за него в Комнате Без Углов провела не самые приятные три дня Вероничка...

Здесь стройный ход моих мыслей дал сбой. Вероничка... От мыслей об этой девушке мне стало сладко и больно. Я не видел ее вот уже два часа. И я обидел ее при нашей последней встрече. Сумеет ли она меня простить?

До отбоя оставалось совсем немного времени, и я заметался по комнате, не зная, на что решиться. Я ведь не герой, не люблю риска и предпочитаю тихие кабинетные рассуждения суете и шуму. Даже прежде чем кинуться к понравившейся мне девушке, я должен взвесить все «за» и «против», дабы не наломать дров.

Сложность заключалась в том, что она была моей ученицей. Если бы она была, скажем, одноклассницей моей сводной сестры Эммы, мне было бы проще переступить этот порог. Но я был ее учителем, я не имел права испытывать к ней какие-либо чувства. Мой долг – опять долг! – состоял в другом.