Сергей Смирнов - Кто в замке король

Жгут выпал у меня из руки.

Я давно уже не ребёнок, многое видел, но додуматься до такого…

Жаль, что не догадался расстелить что-нибудь на бетонном полу.

Разве теперь это смоешь?..

Передохнув — я сейчас не мог даже перекурить, пришлось бы снимать перчатку, чтобы достать сигарету, — сходил на кухню, принёс несколько мешков для мусора. В один сунул другой — для прочности — а потом, смотав жгут, и, стараясь не думать о том, что вижу и делаю, поднял скользкое, почти разжиженное, с обнаженными ребрами, и клочками шерсти на них тело. Сунул в мешок. Мешок я даже не стал завязывать — чтобы не запачкать его снаружи. Завяжу потом, когда сделаю дело.

Я снова сходил домой, в темнушке взял мешок с негашёной известью. На балконе развязал его, сунул горловину мешка в отверстие и высыпал известь внутрь.

Наверное, зря я это сделал. Потому, что из отверстия буквально через минуту повалил ядовитый дым, а стена снаружи начала нагреваться.

Я отбежал в дальний конец балкона.

К счастью, дождь пошёл сильней. Вряд ли кто-то увидит меня здесь, наверху. Тем более вряд ли начнёт вызывать пожарных, МЧС или ещё кого-нибудь. Спасибо, не в Америке живём — а то бы сюда через пять минут полк спасателей нагрянул.

Когда шипение стало стихать и горячий пар, валивший из отверстия в стене, пошел на убыль, я снял перчатки, бросил их в мусорный мешок. Принёс цемент, немного песка, развел в побитом детском ведерке раствор (все это хозяйство, повторюсь, у меня было припасено с тех пор, как я обживался — строительного брака в этой квартире оказалось выше головы). Добавил в раствор остаток извести, чтобы раствор не трескался и со временем стал крепче камня — как, впрочем, и положено быть настоящему раствору, — и стал замуровывать отверстие в стене. Вероятно, мне показалось от усталости, но когда я вставил второй — и последний — кирпич, внутри, в чадящей тьме, сверкнули отражённым светом два копеечных бельма. Я заложил кирпич, поправил швы, и отшвырнул шпатель.

Содрал с лица отсыревшую повязку. Вдохнул свежий влажный воздух — и поразился, каким может быть чистым воздух прохладным летним днём, во время дождя…

Потом я долго скрёб и мыл пол, руки, стену, кирпичное ограждение, на которое тоже попало несколько зловонных капель.

Потом крепко завязал мусорные мешки. Переоделся, вынес их на помойку.

И, наконец, поставив завариваться чай, долго-долго стоял под горячим душем.

Я знал, что ЭТО мне ещё будет сниться. Я знал, что дело ещё не закончено. И ещё — я не был уверен, что известь выжгла всю скверну, которая таилась в стене. А, кроме того, я думал, как бы стена не перегрелась при гашении — не полопались бы изнутри кирпичи.

Два слова по поводу: во время службы в стройбате я получил профессию каменщика…

Впрочем, все эти «кирпичные» заботы казались мне мелочами. По сравнению с полуразложившейся кошкой, повешенной на жгуте из строительного бинта и замурованной в стену.

Ведь это была наша кошка. Та самая, пропавшая без вести Василиса.

8

Я буквально упал на диван. Я стал думать, стоит ли рассказывать жене о моей находке. Об этом странном могильнике в стене, да не могильнике — какой-то кошачьей преисподней.

Думал, и всё больше склонялся к тому, чтобы не рассказывать. Скоро закроется садик, и мы уже говорили о том, чтобы отправить дочку к тёще — на несколько дней. Так мы и делали раньше, пока дочь не ходила в садик — пять дней она жила у тёщи, а в субботу и воскресенье — дома, с нами.

Мне это не нравилось. Дочь называла домом тёщину квартиру, и у неё появлялись черты характера тёщи. Тогда я хотел одного: чтобы дочь постоянно была здесь, со мной, рядом.

Теперь мне хотелось, чтобы она немного пожила у тёщи.

Кошки. Это всё кошки.

Может быть, этот дом строил строитель-садист. Каменщик, который в перерывах, когда не подвозили раствор, вешал бродячих кошек на жгутах из синтетических бинтов… Бред. Конечно, бред, но… Как-то ведь всё это нужно объяснить.

И тут я заметил Чипа. Он сидел у стены напротив, и глядел на меня. В его глазах мелькало что-то, что насторожило меня.

— Брысь! — рявкнул я.

Он продолжал сидеть. Глядел, не моргая и не отводя жёлто-зелёных глаз.

— Брысь! Чтоб тебя…

Ноль эмоций.

А потом кот неторопливо поднялся, подошел к дивану, потянулся к моей руке и… лизнул её.

Я вздрогнул, испытывая почти отвращение. Всякое напоминание о могильнике в стене вызывало ощущение, что земля вот-вот поплывёт из-под ног. А тут ещё Чип. Со своей глупой кошачьей лаской…

Острая боль пронзила руку, да такая, что потемнело в глазах. Я вскрикнул, увидел, что Чип вонзил зубы мне в ладонь, как раз между большим и указательным пальцем, вонзил так глубоко, что кровь заструилась у него по усам.

Я вскочил, пытаясь стряхнуть с руки эту тварь, а потом стал отрывать её. Черта с два! Только новая боль, и скорее изумление, чем испуг.

Левой рукой я попытался разжать его челюсти. Он заурчал, клыки его, острые, как иглы промышленной швейной машины, ещё глубже вошли в кость.

И тогда я, наклонившись, стал изо всех сил бить его об пол. Он взлетал как тряпка, и после нескольких ударов действительно стал похожим на тряпку. А я всё пытался его как-нибудь стряхнуть с руки. А потом, уже не чувствуя никакой боли, а только ярость, ударил кулаком в стену. В его кошачьем тельце что-то хрустнуло. Он вытянулся, задергался, глаза его заволокли плёнки, похожие на бельма. Челюсти, наконец, разжались. Я выдрал его из своей руки, метнулся в кухню, и швырнул его в открытую балконную дверь, на балкон.

Всё! Надеюсь, что и с этой тварью тоже покончено.

9

Жена вернулась с работы. Осмотрела мои раны. Сказала, что лучше пойти в больницу. Потом сказала, что, пожалуй, отвезёт дочку к тёще прямо сегодня.

И стала собирать её вещи.

Я сидел на диване, положив руку на колени. Кровь просачивалась сквозь бинты, и рука, залитая зелёнкой так, что потеки были видны до локтя, начинала распухать и даже, кажется, синеть.

— Наверно, — сказал я, — тебе пока тоже лучше остаться там.

Она помолчала. Потом поставила набитый вещами пакет у дверей.

Повернулась ко мне:

— А ты?

Я подумал.

— Я останусь.

— Как хочешь, — сказала она. — Всё-таки вызвал бы «скорую»…

— Да ну их, — отмахнулся я. — Будут про бешенство спрашивать, уколы делать… Ничего. Как-нибудь обойдётся.

Потом сказал:

— Не беспокойся. Я позвоню, когда…

Она уже стояла у дверей. Постояла-постояла, и, наконец, буркнула что-то вроде того, что «это никогда… никогда не кончится».