Инна Живетьева - Орлиная гора

   Солдат как духи из трактира вынесли. Крох встал, потянулся, разминая затекшие мышцы.

   Регентом.

   Регентом, дерьмо шакалье!

   Пусть только байстрюк молодой королеве ребенка заделает. А будут долго тянуть или девку родят, так нетрудно младенчика от похожих родителей подобрать. Померла родами Анхелина – и весь сказ. И мало ли несчастных случаев на охоте бывает.

   Пока королю-мальчишке десять лет отмерят, князь и своих, и соседей прижмет – пикнуть не посмеют. Все дети болеют, а уж помирает их сколько, и вовсе не счесть. Сами тогда придут, просить будут, чтобы корону принял. Ха! Король Дарий Первый – звучит.

   Князь снова расхохотался. Пора домой. Ублюдка в бараний рог гнуть.

   Марку казалось, что он сошел с ума.

   Отец не пробыл дома и получаса, умчался, взяв с собой пятерых солдат. Княжич до вечера бродил по коридорам дворцовых покоев. Подходил к двери в кабинет, трогал щеку – казалось, она все еще горит, – и снова уходил. Он не хотел никого видеть, даже Олега. Впрочем, капитана тоже не было, он с утра уехал к дальнему выпасу, посмотреть жеребят.

   Княжич отказался от праздничного ужина, и напрасно дожидался накрытый расшитой скатертью стол князя и его наследника. Марк ушел к себе и долго сидел в темноте на разобранной постели, не раздеваясь. Тяжелым молотом било в голове: «Ублюдок!» Но за что?! Почему?! Он не понимал. А потом провалился в черный, как смола, сон. Разбудило его жесткое потряхивание за плечо.

   Отец склонился над ним, и в свете лампы, которую он держал в руке, черты лица показались резче, незнакомее. Марк потянулся к нему – показалось, что все просто приснилось. Но князь поставил лампу на стол, развернулся – и так, с поворота, хлестнул по лицу ладонью.

   – Значит, так, ублюдок, я с тобой цацкаться не буду. Запоминай правила: при посторонних вести себя как обычно. Притворяйся, но не забывай, что твоя шлюха-мать нагуляла тебя с безродным. Только по моей милости ты пока жив и не выкинут пинком под зад – без имени, без рода, да и без порток.

   Слова казались еще безумнее, чем отцовская пощечина. Марк не желал верить, он помотал головой.

   – Что тебе не ясно?

   – Папа…

   Еще один удар оборвал Марка. Рыкнул князь:

   – Ты не уяснил? Ты мне не сын!

   – Нет! Неправда!!!

   – Не ори, – процедил князь. – Или хочешь, чтобы все знали о позоре?

   – Но с чего ты взял?!

   Отец внезапно успокоился, и даже голос снова стал знаком Марку:

   – Я знаю. Знаю это точно. Тебе лучше поверить сразу и не тешить себя иллюзиями. Ты не можешь быть моим сыном.

   Нет, это невозможно. Невозможно! Оплыли стены комнаты, обмяк потолок, расплылся свет лампы – и только лицо отца осталось четким.

   – Сейчас ты посидишь один. Вспомнишь все, что я тебе сказал. Осознаешь это. Запомнишь: даже при слугах ты должен вести себя по-прежнему. Через пятнадцать минут спустишься на задний двор, к Пушечной башне. Я нашел шакала, с которым спуталась твоя мать. Для всех он – вор и конокрад. Но ты будешь знать, за что он умирает. – Князь ухмыльнулся. – Он тоже.

   Ночь, исполосованная огнями факелов. Сгорающая темнота. Ударили первые осенние заморозки, и трескается под ногами ледок на лужице у крыльца. Приглушенный гомон в небольшом дворе у входа в башню, можно разобрать крепкие словечки. Марк остановился, не доходя возбужденной группки солдат. Увидел отца. Тот показал рукой: встань рядом. Словно кто дернул за веревочку, и Марк поторопился выполнить приказ. Странно, но никто не валялся в ногах у князя. Если действительно все сказанное – правда, то где обвиненный в позорном конокрадстве? Тот, кто украл несравнимо больше: право Марка называться княжичем Крохом, быть сыном своего отца, наследником золотого рода. Тот, кто опозорил маму. Ненависть обожгла холодным пламенем.

   Раздался громкий свист и стук копыт. Солдаты разбежались, давая проход. Вынесся всадник, он летел прямо на князя и только в последний момент отвернул в сторону. Метнулась по земле веревка, и под ноги Марку подкатилось окровавленное тело. Видно, тащили по степи, привязав за руки. Ненависть жгла все сильнее: из-за этого вот отец назвал Марка ублюдком, из-за него смотрит с гадливостью, как на протухший труп шакала.

   Мужчина завозился, поднял голову. Ледяное пламя взвилось сильнее, подкормленное жгучей обидой: капитан Олег! Любимый наставник. Лучший офицер князя.

   …Умирал он долго. Но, даже хрипя и захлебываясь кровью, все смотрел на Марка. И когда князь собственноручно отрубил капитану кисти и ступни – не взглянул на мучителя. Только на Марка, прижавшегося к каменной стене в паре шагов от пропитанного кровью пятачка земли. Смотрел, пока взбешенный князь не выколол Олегу глаза.

   Пытка прекратилась, когда свет факелов стал не нужен. Рассвет нового, по-осеннему пасмурного дня отчеркнул страшную ночь, в которой Марк то сгорал от ненависти, то корчился от жалости к капитану, то ожесточался, то готов был плакать и молить князя о милосердной смерти. Высветилась чернота неба до серости пепла, погасло вместе с факелами прежнее восхищение мудростью и справедливостью отца. Зверь, полосующий раскаленным ножом плоть капитана, уже не казался похожим на Росса.

   – А он хорошо держался, – сказали за спиной Марка с невольным восхищением.

   – Лучше бы князя о милости просил, – лениво вразумил кто-то. – Быстрее и легче бы помер.

   Дальше Марк помнил урывками.

   Бил отец ежедневно. Не при слугах, заводил в кабинет, ставил к стене – и под дых кулаком. У Марка темнело в глазах, перехватывало дыхание. Когда осторожно, сквозь зубы, начинал процеживать воздух, следовал еще один удар. И так раз за разом, пока Марк не падал. Отчаявшись, княжич как-то рухнул после первого же удара. Князь усмехнулся и больше в тот день не тронул. Только потом Марк понял: этого он и добивался. Противно стало. И назавтра он вжимался в стену до последнего. А на другой день снова не выдержал.

   Отец заставлял выходить из кабинета как ни в чем не бывало – никто, даже слуги, не должны были ничего заподозрить. Можно только добраться до своей комнаты, подпереть дверь креслом и рухнуть на ковер, поскуливая и прижимая руки к животу. И каждый раз в этот момент вспоминалось окровавленное слепое лицо капитана Олега.

   Побои прекратились, когда Марк стал с ужасом смотреть на князя и вздрагивать при одном слове «кабинет». Когда сам становился к стене, смотрел затравленным зверьком и падал на колени после первых же ударов. Скорчивался, закрывая живот, вжимался щекой в жесткий ворс ковра. Лицо потом горело, точно после пощечины.