Вольфганг Хольбайн - Месть нибелунгов

Он не думал ни о предательстве, ни о постыдности поступка. На родине Нацрея убийство ради свободы было благородным делом и применение искусства убийства не считалось низостью. Но это могли делать немногие, и то после долгих лет обучения. Нацрей был воспитан поступать так, как не мог поступить Зигфрид, веривший в судьбу.

Ночь близилась к середине, когда по обеим сторонам от дороги появились первые хижины и обработанные поля, которые нужно было засевать после окончания войны.

Ксантенский замок был уже недалеко.

Полагаться на слова принцессы, дочери врага, было не просто глупо, а крайне опрометчиво. Но Зигфрид ни на мгновение не задумывался о том, стоит ли ей доверять. Он пошел бы в тронный зал ксантенского замка голым и в окружении мечей Вульфгара, если бы Ксандрия попросила его об этом. Ее слово было не просто просьбой. Оно было законом.

Молодые люди облачились в темные накидки и сняли все знаки власти, которые моглибы выдать их. Они взяли двух быстрых лошадей, и стражники с обеих сторон фронта пропустили их без лишних вопросов — наемники выполняли приказ Зигфрида, а защитники Ксантена не подвергали сомнению приказы принцессы и не интересовались ее спутником. Узкими тропами и темными лесами они скакали к Ксантену.

Зигфриду не нравилось, что ему приходится пробираться в страну предков, словно какому-то вору. Он хотел войти сюда победителем, чтобы его окружал ликующий, освобожденный им народ. Он хотел купаться в восторге людей, которые ждали его одного.

Но с другой стороны, теперь рядом с ним скакала Ксандрия, и поэтому его сердце было исполнено силы. Прошло всего два часа с тех пор, как они обменялись первыми словами, но Зигфрид больше не хотел встречать рассветы без нее. Стройная фигурка принцессы в развевающемся на ветру платье была такой изящной! Глядя, как она грациозно сидит на лошади, Зигфрид думал о том, что Ксандрия соответствует всем его мечтам и фантазиям.

Размышляя о своих чувствах к принцессе, он очень поздно заметил, через какую глушь они едут. Первые дома на их пути были темными, но не потому что хозяева спали, а потому что жилища были сожжены или покинуты. С обочины доносился сладковатый запах разлагавшихся трупов домашних животных, которые околели от голода. Вдоль дороги стояли тележки с отломанными колесами. Ни одно поле не было вспахано. А там, где ничего не росло, посадить что-либо вряд ли удастся.

Они видели деревни с колодцами, забитыми трупами, а рядом в грязи лежали мужчины и женщины, отдаленно напоминавшие людей, еще живые, издававшие предсмертные стоны. В слабом свете луны Зигфрид заметил мертвого кролика, но на самом деле это оказался мертворожденный ребенок, тельце которого пожирали черви. Принцу пришлось остановить лошадь на краю дороги и наклониться: его стошнило.

Ксандрия была полна сочувствия, но она слишком часто видела страдания, и эта удручающая картина не производила на нее столь сильного впечатления.

— Ты видишь свой Ксантен, Зигфрид? Война сюда еще не дошла, но уже уничтожила то немногое, что давало правление моего отца. Постучи в любые двери, и ты не найдешь там ни одного мужчины. Остались только голодные дети, парализованные старики, отчаявшиеся женщины.

Зигфрид вытер рот, пытаясь сохранить достойный вид.

— Но разве этого недостаточно, чтобы освободить несчастное королевство от правления твоего отца? Покончить со страданиями и принести сюда справедливость и свободу? Ксантен никогда не был беден при правлении моего деда Зигмунда или моей матери Кримгильды.

— Но пока придет освобождение, из-за развязанной тобой войны не останется ничего, чем можно было бы править, — возразила Ксандрия. — В деревнях некому будет возделывать поля. Жилища большинства крестьян сожжены. Конечно, то, что ты пообещал своим наемникам гражданство в Ксантене, очень благородно, но эти люди создадут новое королевство, и здешний народ уже не будет ксантенским народом. Таково твое наследство, Зигфрид.

Принц осознавал, что Ксандрия права. Но разве война не всегда приносит страдания и нищету, а потом приводит к установлению нового порядка? Ведь это необходимое очищение, как, например, прижигание раны…

— Скажи мне, что нужно сделать, чтобы покончить с правлением Вульфгара и чтобы трон Ксантена перешел в руки законного короля? Я последую твоему совету.

По щеке Ксандрии, сверкнув в лунном сиянии, скатилась слеза.

— То, что было в моих силах, я уже совершила. Прежде чем услышать твое имя в снах, я пыталась убить своего отца. Но мне это не удалось. Так что вряд ли я отвечу на твой вопрос.

— Мы стали заложниками жестокой борьбы и должны довести ее до конца, каким бы горьким он ни был…

Ксандрия взглянула на него и улыбнулась. Зигфрид еще никогда не видел такой печальной улыбки.

— Ты пошел бы на смерть — со мной?

Он кивнул, не колеблясь.

— Я больше никогда не оставлю тебя одну — ни в жизни, ни в смерти.

— Тогда мы могли бы быть вместе и сбросить тяжкий груз проблем, не думая о том, как побороть нищету и страдания.

Зигфрид подъехал к ней так близко, что мог накрыть ее руку, удерживающую поводья, своей ладонью.

— Но тогда до конца жизни нам пришлось бы думать о том, что мы трусливо бежали, не выполнив своего долга.

— Я стыжусь, оттого что у меня на сердце легко и радостно, когда я вижу твое лицо, — тихо произнесла Ксандрия и положила его ладонь себе на грудь, чтобы он почувствовал биение ее сердца. — Имеем ли мы право на любовь, когда нами жестоко правит наш долг?

Зигфрид, в свою очередь, взял ее руку и тоже положил себе на грудь.

— Это мое величайшее желание, и мне предрекли, что мы в любви объединим наши королевства.

Они поцеловались, и в их поцелуе не было дикой страсти, но лишь мягкая нежность.

— Завтра с утра мы вновь будем врагами, — шепнула Ксандрия Зигфриду на ухо.

— Боги возрадуются, если мы найдем выход из этой ситуации, — уверенно сказал Зигфрид.

Они расстались, чувствуя на душе тяжесть. Ксандрия должна была находиться рядом со своим ненавистным отцом, а принц по-прежнему оставался предводителем войска наемников, от которого уже с утра будут ждать новых указаний.

Перед тем как войти в палатку, Зигфрид услышал вой волка, чей голос он так хорошо знал. Его песня была обращена к луне, но в ней звучало обвинение не только одиночеству ночи.

Зигфрид ощущал сладкую боль в сердце, и впервые за долгое время ненависть перестала быть его единственным спутником. Знание о том, что его любовь к принцессе взаимна, делало его голову ясной, руки сильнее, а гордость больше, чем когда-либо.