Сергей Осипов - Ночная охотница

Если бы Настя сейчас ему сообщила, что никаких своих она вызвать не может, Покровский, наверное, пустил бы себе пулю в лоб. Или схватил Настю за шиворот и потащил в качестве трофея Сахновичу, выторговывать себе прощение. Оба варианта, на Настин вкус, были так себе. К тому же у Насти имелся скрытый козырь в лице Иннокентия, и хотя сейчас этот козырь валялся где-то между могил, она не сомневалась – понадобится куда больше пуль и прочего вооружения, чтобы остановить Иннокентия, который рвется взыскать старый долг.

– Артем. – Голос Сахновича звучал пугающе близко. – Ладно тебе прохлаждаться, вставай. Пошли. Хозяин ждет.

Покровский издал такой звук, будто угодил в медвежий капкан, челюсти которого медленно и неотвратимо дробят его кости.

– Артем? – голос стал еще ближе. – Пошли, расскажешь Леонарду, чем ты ему отплатил за все хорошее.

Покровский, вероятно не совсем соображая, что делает, выстрелил не глядя, перекатился за другую плиту и выкрикнул оттуда:

– Хорошее?! Это от Леонарда – хорошее?! Физическая смерть не освобождает от исполнения контракта… Это – хорошее?! Я сыт по горло вашим цирком уродов, я уйду к нормальным людям…

– А ты им нужен? – поинтересовался Сахнович.

Настя слушала этот диалог, прижавшись к холодной могильной плите, и надеялась, что за столь интересным разговором Сахнович и его невидимые приятели позабудут про нее, не вспомнят, что Покровский пришел на кладбище не один… Наверное, самое время было молиться, только Настя не знала ни одной молитвы, а и знала бы – сработали бы они на старом еврейском кладбище? Может, тут и молитвы срабатывали исключительно старые и еврейские? Прав был Смайли, когда говорил, что люди только и занимаются, что делят собственную единую расу по цвету кожи, религиозной принадлежности, политическим взглядам, спортивным привязанностям, стандартам телефонной связи…

– …по крайней мере, останусь человеком! – продолжал орать Покровский. – А не таким уродом, каких делает Леонард и каких…

Это была странная фраза, и Настя чуть вытянула шею, чтобы увидеть Покровского. Она его увидела.

Покровский молчал. К его затылку был приставлен пистолет, а пистолет держал в руке какой-то светловолосый мужчина. Он почувствовал на себе Настин взгляд и, прежде чем та успела юркнуть за плиту, посмотрел на Настю в ответ и подмигнул; не игриво, не весело, но холодно и бесстрастно.

– Анастасия, подъем, – сказал Сахнович. Оказалось, он подошел к ней вплотную. Настя резко вскочила, хотела как-нибудь обозвать серого капитана или сразу вцепиться ему в горло, но боковым зрением заметила слева от себя еще одного светловолосого мужчину. И у этого тоже был пистолет, уставившийся на Настю недружелюбным черным глазом.

– Вы это зря… – внезапно охрипшим голосом произнесла Настя. – Это вам не деревня Кукуево, это центр Европы. Сейчас сюда понаедет полиция, так что…

– Полиция? – оборвал ее Сахнович. – И что с того? Не надо бояться полиции, Настя. Лично я не боюсь полиции. Это вообще большой плюс в смерти – перестаешь бояться. Хочешь попробовать, Настя? Хочешь?

Он надвигался как темное облако, несущее с собой отраву, и Насте подумалось, что все это уже было – ненависть к Сахновичу и отчаянное желание что-то сделать с этой отвратительной серой фигурой, погрузить ее по горло в такую же липкую смесь страха и беспомощности, в какой стояла она сама… И ведь тогда, раньше, она что-то сделала, она не стала просто стоять и смотреть, при том что тогда она была моложе, глупее и вообще… Тем не менее она выкрутилась. Выкрутилась?

– Хочешь? – Его полупрозрачные губы почти не шевелились, но звук тем не менее достигал Настиных ушей, а его полупрозрачные руки тянулись, тянулись…

Она прыгнула вперед и попала как будто бы в вату, но не мягкую, а колючую; Настя изо всех сил заработала руками и ногами, чтобы прорвать ватную пелену, и какое-то время спустя – ей казалось, что прошло не меньше минуты, – ее ноги снова коснулись твердой кладбищенской земли. Сахнович был у нее за спиной, и она поняла это не сразу, ей не дали времени на понимание… Впрочем, как обычно.

Уже в следующую секунду что-то быстрое и тяжелое ударило ее в живот и сбило с ног, Настя завопила изо всех сил, пытаясь сбросить с себя непрошеную ношу, но та оказалась слишком тяжела и закрыла для Насти ночное небо Праги, что было не так уж и плохо, учитывая, что в этом небе грохотали громы, летали высокие яростные крики, кто-то признавался в своей боли, а кто-то в желании убивать; металл бил в живое, металл бил в мертвое, и эхо исторгаемой злобы расходилось во все стороны, как взрывная волна, проникая в почву и заставляя мертвецов раздраженно ворочаться, сетуя, что долгожданного покоя они не обрели и здесь…

Затем она очнулась и почувствовала, что пахнет яблоками. И табаком. И еще чем-то, похожим на свежеструганое дерево. Кладбищем не пахло, хотя вокруг было темно, и на мгновение Насте показалось, что она лежит все там же, под ночным пражским небом, в котором так мало звезд, а те, что есть, прикидываются незнакомцами. Ей показалось, что запахи яблок и табака – это обман, а крохотное колышущееся пламя – свет в окне на верхнем этаже синагоги. Но когда Настя протерла глаза и оторвала лопатки от земли, оказалось, что лежит она вовсе не на земле и вовсе не на кладбище. Она находилась в комнате с маленьким занавешенным окошком, а лежала на широкой деревянной лавке, куда для пущего удобства была брошена старая шуба.

У соседней стены стояла такая же лавка, и на ней сидел толстый бородатый старик в шерстяной жилетке, широких штанах и кожаных тапочках с загнутыми носами. Заметив, что Настя очнулась, он вынул изо рта незажженную трубку, улыбнулся половиной рта и сказал:

– Вше будет хорошо.

Более бессовестной лжи Настя давно не слышала.

Свет исходил не из окна синагоги, а от свечи; вокруг свечи по столу были рассыпаны яблоки, чеснок, пара зеленых помидоров, рядом лежал нож с деревянной рукоятью – словно кто-то собирался резать овощи для салата, впрочем, это вышел бы довольно странный салат.

– Наштя, – сказал старик и ткнул в нее пальцем. Потом показал на себя. – Альфред. Так меня жовут.

Настя кивком обозначила свое согласие, хотя услышать свое имя с «ш» посередине было для нее внове. Позже этому нашлось объяснение – Альфред потерял несколько зубов после общения с людьми Леонарда. Людьми? С этим словом приходилось быть все более осторожной. Короче говоря, те, кто засунул Альфреда в могилу на старом еврейском кладбище, иногда приходили с ним поговорить и, когда разговор не задавался, злились и старались сделать Альфреду больно. Значит, они все-таки были людьми?