Карина Дёмина - Медведица, или Легенда о Черном Янгаре

И не выдержит.

Но время шло.

И тело, изодранное, искалеченное, сращивало раны.

Он вдруг осознал, что жив, свободен и вернулся домой. Теперь, открывая глаза, Янгхаар видел кольца Великого Полоза, в чешуе которого спрятана Печать. И надо было лишь добраться до нее.

Тогда боль уйдет.

А раны затянуться.

И он станет таким, каким был прежде. Только злее.

— Снова думаешь о мести, — Кейсо менял повязки дважды в день, и на раны накладывал едкую смрадную мазь, которая приносила новую боль. Но следом давала облегчение.

— Да.

Врать не было смысла.

— Они, — голос еще был хриплым, да и говорить получалось с трудом. — Меня не оставят. Отпустили, чтобы привел… след… потеряли…

Но рано или поздно найдут его.

— Печать. Нужна.

Кейсо похудел и белая кожа его обвисла, а губы, лишенные обычной краски, казались неестественно бледными, выцветшими.

— Тайник здесь. Надо достать. Я буду здоров.

В тот момент, когда сумеет дотянуться до Великого полоза, предложив ему каплю своей крови. И можно попросить Кейсо, чтобы поднял, у каама хватит сил, но…

— Дело не в доверии, да? — Кейсо промывает раны на плечах, счищая корочку. — Знания опасны?

— Да.

Он верно все понял, старый верный друг.

— Я… дотянусь… поправлюсь… уйду…

Полоз тоже слушает.

— Увидят меня… поймут… пойдут следом…

…прочь от Горелой башни, в которой маленькая упрямая медведица отсчитывает дни, оставляя зарубки на дверях.

— Ты… останешься… присмотришь за ней. Ей… нужен кто-то рядом.

И Янгхаару нужно знать, что его маленькая медведица не осталась одна. Она ускользает днем и возвращается под вечер, сбрасывает полог тяжелой медвежьей шкуры, но по-прежнему скрывает лицо, не верит, что не портит ее тонкая нить шрама.

Она ступает легко и беззвучно.

И камень ластится к босым ступням. На них больно смотреть, потому как кажется — замерзает. И руки Аану холодны. Янгар греет их своим дыханием, но…

— Я не человек… — шепчет она.

— Человек. Уже.

— Еще нет.

— Но скоро.

— Наверное, — ей страшно заглядывать в будущее. И Янгхаар понимает этот страх. Защитить бы. От него. От людей. От самого себя.

— Сегодня двое, — присев у камина, пусть бы тепло огня ей недоступно, но Аану нравится смотреть на пламя, она рассказывает о том, что происходит за пределами башни. — Верховые… близко подошли.

Она вздыхает и признается:

— На них цвета моего отца.

— Ты его любишь? — Янгхаар должен знать наверняка, потому что… он все равно убьет Ину, но ему не хотелось бы причинять боль своей медведице.

— Когда-то думала, что да, люблю… или любила? — она пожимает плечом. Рыжая шкура вдруг сползает, ложится мягким ковром. И волосы, заплетенные в толстую косу, падают, рассыпаются, укрывая спину. Его Аану снова медлит, прежде чем надеть платье.

Или хотя бы сорочку.

— И мне очень хотелось, чтобы он любил меня. Я старалась быть послушной…

Только Ерхо Ину любить не способен.

И говорить о нем нет никакого желания.

— Мне нравится смотреть на тебя…

В сумерках кожа отливает мягким золотом. И Аану, вспыхивая, вдруг вспоминает о своей наготе, спешит ее спрятать. Вот только пламя тоже умеет играть. И ткань сорочки слишком тонка. Но золото исчезает, и тени выписывают абрис ее тела на белом полотне.

— Ты красива, Аану.

— Ты хотел знать, люблю ли я отца. Нет. Не люблю. И я знаю, что ты собираешься его убить.

Она набрасывает на плечи шаль.

Обычная женщина.

Почти.

— Янгар, — Аану опускается на край постели. Ледяные пальчики ее отбрасывают прядь, прилипшую к щеке. — Я не боюсь за него. Но я не хочу, чтобы он снова причинил тебе боль.

А в ее глазах Янгар читает то, о чем Аану Каапо промолчала: он слаб.

Нет больше Черного Янгара.

Неправда.

— Поможешь мне встать, маленькая медведица? Не сейчас… завтра… а сейчас просто посиди рядом. Ладно?

Она кивает.

— Рассказать тебе историю?

— О стране Кхемет? — уточняет Аану.

Ей нравятся истории, которые почти что сказки. И Янгар сам начинает сомневаться в том, и вправду ли существует эта страна.

Быть может, и она — призрак, сотворенный песком и жарким южным солнцем.

— О ней… или о пустыне… о призрачном городе, который изредка показывается странникам. И даже ашшары, истинные дети пустыни Дайхан, не способны пройти мимо. Он появляется, когда солнце стоит высоко и воздух дрожит от жара. Песок раскаляется и ранит ноги. А мысли в голове становятся вязкими. Тогда и вспыхивают золотом сто одиннадцать куполов, отмеченных полумесяцем, знаком богини Иши. И вырастают из песков белые стены…

Говорить легко.

Янгхаар вновь видит их, сложенные из крупных блоков, выглаженные ветрами до зеркального блеска. И ворота, распахнутые гостеприимно.

Входи, странник.

Но не забывай, что не каждого отпустит призрачный город.

— Ты и вправду видел его? — Аану кладет на постель руки и упирается в них подбородком. Она так близко, но дотянуться у Янгара не хватит сил.

— Видел.

Марево над золотом башен.

И в нем, не то звуком, не то эхом безумного солнца — тягучая мелодия флейты.

— И вошел?

— Нет.

Подобрался настолько близко, что услышал запах жареного мяса, и вдохнул непривычно прохладный, напоенный водой воздух.

— Если бы я вошел, то вряд ли вышел бы.

Что удержало на краю?

Манил ведь призрачный город голосами фонтанов, обещанием иной, легкой жизни, сокровищами, о которых легенды ходили. Наверное, эта легкость и отпугнула.

— Тогда я рада, что ты устоял, — Аану зевает.

И Янгар дотягивается-таки до ее губ. Шершавые. И в то же время мягкие. Вот только собственные пальцы не способны ощутить этого прикосновения.

Ерхо Ину ломал их с большим удовольствием.

— Расскажи еще…

…историй много.

…о городе, что вытянулся вдоль берегов Великой реки. И домах, которые подымаются над водой. Весной вода подымается до самого порога, затапливая белые лапы опор, а летом отступает, оставляя на них гроздья тины. На жаре та начинает гнить, и в Белых кварталах на две недели воцаряется невыносимая вонь.

…о жителях, что расписывают лицо охрой и кланяются звероголовым богам. И о богах, чьи статуи из желтого песчаника стерегут великий город. Сама пустыня, подбираясь к стопам стражей, отступает с поклоном.

…о жрецах, закрывающих лица белой тканью, и танцовщицах, которые курят опиум, ибо он освобождает разум и душу, делая танец чистым.

…о тысяче и одной жене Богоравного Айро-паши, о белом его дворце, куда каждый год свозят юных красавиц со всех уголков мира. И новые жены исчезают за коваными дверями, чтобы больше никогда не показать миру свое лицо.