Марина Казанцева - Жребий Судьбы

— Неправда это. — слабо улыбнулась девочка. — Не может человек влюбиться сам в себя.

У Лёна больше не осталось аргументов. Он просто обнял её и поцеловал. Когда же её руки поднялись, чтобы обнять его, то в руках Леночки растаял только разноцветный дым.

Усталость сковывала всё тело. Диван казался единственным родным существом во всей вселенной. Какой однако день? Может, сегодня воскресение, и можно поспать подольше?

Лён заставил себя встать. Он огляделся, и прежняя тяжесть снова навалилась на него: этот дом больше не его. Здесь теперь живут другие. На двухярусной кровати спали двое мальчишек. Нет, кажется, они не спали, а только притворялись. Старший старательно жмурил глаза, а у младшего сквозь улыбочку светили мелкие кариесные зубы.

Лён подошёл к столу и включил компьютер, чтобы узнать, какой сегодня день. Процессорный блок привычно взвыл и тихо загудел, а в клавиатуре что-то затрещало и заискрило. Потом раздался хлопок, и всё замолкло.

— Это что такое? — изумлённо спросил Лён, приподнимая клавиатуру. Из-под клавишей тонкой струёй потекла бледно-жёлтая жидкость с запахом детской мочи.

— Да, такие они, наши маленькие говнюки. — с печальной иронией произнёс Лён.

Глава 22. Семья Косицыных

Ну что за идиот! Не мог сообразить прихватить с собой продуктов! Ведь в бункере было полно консервов!

Лён был голоден, а просить еды у Раи ему было необыкновенно противно. Он теперь даже в холодильник не мог заглянуть без разрешения — там не оставалось ничего, что принадлежало бы ему.

— Есть будешь? — с постным видом спросила его жена Косицына-старшего, счищая из тарелок гречневую кашу-размазню в одну тарелку — это Петя и Ваня не доели.

— Нет, спасибо. — с отвращением сказал он и быстро выскочил за дверь.

Что делать? Идти в школу? Отчего-то школа представилась ему такой унылой ямой, что от тоски свело челюсти. А куда идти? И жрать хочется просто до смерти.

Лён раздумывал, что предпринять, и сам изумлялся своей полнейшей беспомощности. Взрослый парень в этом мире не мог заработать себе на кусок хлеба без разрешения множества инстанций. Как пожалел он, что в своё время, ещё в лесной школе пренебрегал уроками Фифендры по части бытовой магии. Ему больше нравились эффектные фокусы с превращением веществ, с огнём, с открыванием дверей и прочей бесполезной чепухой.

— Пацан, закурить есть? — хрипло спросил дядька с битой физиономией. Он держал в грязных пальцах расплющенный бычок, оставшийся от подростков, которые по вечерам курят на трубе у школы.

Лён ссутулился в своей лёгкой куртке, которая не грела зимой, и небрежно дунул на бычок. И далее ушёл куда глаза глядят.

— Ну ни фига себе… — ошеломлённо сказал алкаш, глядя на сигарету, которая раскурилась сама собой.

Он шёл на рынок. Сегодня суббота, а в субботу Костик в школу не ходит — он помогает своей матери торговать на рынке картошкой и овощами.

В очереди за хлебом у ларька с азартом ругались пенсионеры — они осуждали нынешнюю молодёжь, которая не хочет идти работать, и поминали свои годы, когда сами трудились за ведро картошки. Чудесные это были времена — все были патриотами и смело смотрели в близкое будущее. А теперь всем хочется на рынке торговать, а кто будет их, пенсионеров, содержать?

Со внутренним смешком миновав эту озлобленную очередь, он пошёл искать семейный фургон Чугунковых.

— Лёнька! — встревожился Костян, увидев друга в осенней курточке на рыбьем меху. — Давай в машину лезь, погрейся у печки!

Мать Костика, Галина, была женщиной доброй, с большим сердцем и оглушительными манерами рыночной торговки.

— Ой, батюшки! — заголосила она, смущая Лёна. — Шо деется на свете! Совсем хлопчик замёрз!

И тут же рассказала соседкам, что за беда случилась с хлопчиком и какой папашка у него дюже нехороший. Все заахали, а Ленька, красный, как рак, полез в пропахшее дымом фургонное нутро — хлебать быстрорастворимую лапшу из пакетика и запивать горячим чаем. Он дал себе слово больше не шататься на рынок и не просить еды у Костиковой мамы. Чугуниха человек хороший, но уж больно непосредственный.

— Может, мне газеты продавать? — спросил он, обжигаясь чаем.

— Не. — озабоченно ответил Костик, хорошо экипированный в старую, но крепкую овчину. Он сбросил брезентовые рукавицы и почесал свой светлый чуб. — Нельзя — милиция заметёт.

Лён сосредоточенно ел свежий ржаной хлеб и думал: как его сверстникам удаётся срубить деньжат? Как они вообще устраиваются в жизни? Никогда он не задумывался над тем, на какие средства они покупают пиво, сигареты, ходят по дискотекам. Как так выходит, что он один оказался неприспособлен к жизни. Все ведь как-то выкручиваются.

— Я бы дал тебе денег. — развёл мозолистые лапы Костик. — Да вот, компьютер вчера купил. Слушай, а если тебе найти в Интернете работку на домашнем компе? Вон Федюн чего-то там печатает.

Да, это было бы здорово, если бы не погорела клавиатура, а на новую денег взять неоткуда. Да и едва ли новый папа даст ему сидеть в Нете.

— На, сынку, держи с собой. — сердобольная Чугуниха дала ему три пакетика с лапшой, и Лён, поблагодарив за гостеприимство, отправился шататься по улице и мёрзнуть в своей осенней куртке. Зимняя лежала в шкафу на антресоли — в большой комнате, в которую ему теперь ход был накрепко заказан, потому что Рая, видите ли, боялась его.

Вообще новые родные очень по-хозяйски стали обживать его квартиру, всё больше вытесняя законного владельца. Рая присвоила себе весь гардероб покойной Зои и без стеснения носила платья Ленькиной мамы — чего добру пропадать?

Семья Косицыных — в смысле Косицына-старшего — была удручающе бедна. Работал только отец, а Рая целый день сидела на диване, закутавшись в пуховой платок, и смотрела сериалы. Зоины платья сидели на ней, как на палке — до того Рая была тонкая. Руки и ноги у неё были болезненно худы, и нарядный халатик Зои, который та купила специально, чтобы щеголять перед Семёновым своими стройными коленками, смотрелся на Рае, как больничная пижама.

Конечно, женщина была не виновата в своей болезни, но до чего она была противной! Плаксивым тоном что-то выговаривала своему мужу, жалуясь на всё и на всех — как многие хронические больные, она полагала, что весь мир обязан соразмерять своё движение с её недомоганием. Вечно у неё не хватало сил, чтобы приготовить нормальный обед и сходить в магазин — она ждала мужа, когда тот придёт с работы, всегда унылый и недовольный, и пойдёт чего-нибудь купить.

Самое её любимое блюдо были каши-размазни из гречки или манки. Варила она также тощенькие супчики из пачек, чтобы не пачкать посуду. Но, тем не менее, на столах, на подоконнике, в раковине всегда прокисала гора посуды. А вечером Рая жаловалась Николаю, что Лёня совсем не хочет помогать ей — мусор не выносит, посуду не моет, полы не моет. Она так и подзуживала своего мужа, постоянно находя новые обвинения для нелюбимого пасынка. Вот и проси еды у такой. Лён даже куртку свою зимнюю не желал просить — для этого надо было лезть в стенку и рыться в антресоли. Вот почему он мёрз в своей осенней курточке — скорее из особого упрямства, нежели по необходимости.