Наталия Мазова - Исповедь Зеленого Пламени

— Вира за оскорбление, — небрежно отвечаю я. — Ну, сколько дашь?

— Погоди-погоди! За какое такое оскорбление? Ты хочешь сказать, что Волк обошелся с тобой, горожанкой, по своим законам? Вот в это я никогда не поверю!

— А во что же ты поверишь? — меня начал раздражать этот торг. Гурд на улице небось уже замерз, в одной-то безрукавке, да и Лугхад дома заждался… — В то, что краденое?

— Да нет, и это на правду не похоже. Такие, как ты, не крадут, в шелках да серебре…

Трать-тарарать, дался им всем этот шелк! Достали! Между прочим, как раз крадут. Одних только колец на моем счету три штуки, правда, с прилавков, а не у ближних своих, и не в Кармэле…

— Да и попробуй укради у Волка! Скорее всего, сам подарил, в благодарность за славную ночь…

— Думай, что хочешь, — перебиваю я мадам. — Моя цена, с учетом того, что Роэд все равно ее переплавит, — сто двадцать рун. Назови свою цену.

— А звездочку-алмазочку с неба не хочешь? — взвивается мадам. — Сто двадцать! Если ты такая удачливая, что даже в Волчьих постелях валяешься, не обеднеешь и на семидесяти пяти.

— Слушай, почтенная пожилая леди, ты и так уже сунула в карман верных пятьдесят рун за перстень! Последняя цена — сто десять, ну ладно, сто пять. Не буди во мне желание крикнуть «хаййя!» и на деле показать, в каких я отношениях с Волками! Дороже ведь обойдется.

— Да кто ты вообще такая?!

Шальная мысль закрадывается в мою голову. Я мало что поняла из объяснений Утугэля, но вроде бы та штучка, которая качается на моем лбу, есть какой-то священный символ для живущих в Кармэле… А я не из тех, кто получает удовольствие от торга, не было, видать, купцов среди моих предков.

Я аккуратно откидываю покрывало.

— Кто я такая? — переспрашиваю я. — Смотри, ты должна меня узнать.

Эффект превосходит все мыслимое: мадам становится абсолютно бесцветной даже под слоем краски, с губ ее невольно срывается: «Нет… Не может быть…»

— Ну что, будем и дальше торговаться? — тороплю я. — Или сойдемся на моей цене?

Трясущимися руками мадам вынимает кошелек.

— Сто… сто десять… Ваши сто двадцать, госпожа. И… еще сорок за перстень.

Я уже не пересчитываю, не веря удаче. Сложив и это в пояс, поворачиваюсь к зеркалу, желая поправить покрывало…

…и вижу в нем то лицо, что когда-то отражалось в зеркальном водовороте Круга Света. Те же точеные черты с налетом вечности, изумрудные глаза… и бледное зеленое пламя, окружающее черный агат.

Ай да Утугэль! Это значит, носящая эту подвеску любому видна в истинном облике? Ну, Волчара, не понимаю, почему ты до сих пор не шаман! Или… каковы же ваши шаманы, если простые Волки умеют ТАК смотреть!

— Мы в расчете, — говорю я как можно холодней и тороплюсь покинуть сцену. Уже по дороге, под поспешно наброшенным покрывалом, отцепляю подвеску и зажимаю в кулаке. Хватит с меня на сегодня локальных чудес…

— …Что так долго?

Лугхад сидит на крыльце и любуется звездами. Гитара, как всегда, рядом.

— Сам знаешь — у меня ничего не делается просто. На этот раз вышли… э-э… танцы с Волками.

— Сколько дали?

— Не вдаваясь в подробности — двести семьдесят новыми.

— Не бывает, — Он откидывает голову назад, волосы волной стекают с плеч. — Да, на такие деньги можно и прикид…

Совершенно не удивился. Ничего, это поправимо…

— Смотри, — я осторожно кладу Ему на ладонь Утугэлеву подвеску. — Подарили. Без объяснений. Сказали, ты все знаешь.

— Кто подарил?! — Его равнодушия как не бывало, даже, кажется, глаза начали светиться в темноте.

— Опять же если без подробностей — один Волк постмолодого возраста.

— Тогда еще ничего, — Он переводит дух. — Это знак Черной Луны. Очень сильная вещь… и небезопасная. Тебе лучше никогда его не носить.

Даже так?

— А можно подробнее, Лугхад?

— Не сейчас. Если честно, у меня уже слипаются глаза. Завтра утром, идет?

— Завтра так завтра, — соглашаюсь я. — Я тоже ужасно хочу уткнуться в подушку…

Терцет III

УТЕШЕНИЕ ДУХА

«И СКРЫЛИСЬ ОТ ВЗОРА БОГОВ…»

ОТЛИЧНЫЙ ДЕНЕК

СЕГОДНЯ У НАС…

Двадцать шестое августа.

День святой Элеонор Гинтаринской.

День Благодарения.

И мой день рождения.

В этот день я просыпаюсь рано утром. Тишина. Лугхад разметался волосами по подушке и улыбается во сне. Чтобы не ранить эту хрупкость утра, я двигаюсь почти бесшумно, и ведро не гремит в моих руках, когда я беру его и отправляюсь за водой.

Утренний холодок осторожно трогает мои обнаженные плечи, тонкой струйкой втекает под одежду. Небо затянуто жемчужным покровом, солнца нет, но и дождя, судя по всему, не предвидится… Тихо в мире. Бодрствую я одна. Кармэль еще не скоро проснется — сегодня можно, сегодня праздник. Никто не увидит, как я беру воду из колодца, который пересох не один десяток лет назад.

Вокруг колодца разрослась пышная крапива выше человеческого роста. Когда я только-только появилась здесь, она была маленькая, чахлая и пребольно жглась — станешь тут злобной, когда тебя то и дело подчистую обдирают на щи! Спасибо ей — ведь у меня нет власти над водой, и оживить колодец не в моих силах, однако… достаточно было моего появления, чтобы крапива буквально обрела вторую жизнь. Родню почуяла… А уж как ей удалось воду притянуть, я и по сей день не знаю. Знаю только, что днем колодец по-прежнему сух, да и ночью вода вроде как для одной меня (Лугхад не в счет, он к колодцу не ходит).

Им виднее, здесь решаю не я. Неизвестно ведь, отчего из колодца ушла вода — обиделась на здешних или действительно здесь ее так мало, что дай-то боги нам с Безумцем напиться…

Ныряю в крапиву с головой — она тут же радостно стряхивает на меня всю накопленную за ночь росу… (С этим я родилась — еще в раннем детстве спокойно рвала зеленую злюку, как травку-лебеду, даже жевала, а на потрясенные возгласы отвечала с хитринкой в глазах: «А она меня знает, вот и не кусается…» Я — это она, и она — это я, недаром я зовусь Аргиноль. И обе мы — Зеленое Пламя.) Налегая на ворот, с усилием вытягиваю из колодца ведро, полное на две трети, — больше мне просто не удержать. И, не умея терпеть, пью прямо из ведра, поставленного на край, и пригоршнями бросаю в лицо чистую холодную воду. Видели бы меня сейчас матушка Маллен или Китт — без сомнения, приняли бы за колдунью. И были бы абсолютно правы…

Ну как я могу объяснить вам, что такое мой Месяц Безумия? Laig Naor. В переводе с Языка Служения — Зеленое Пламя. Та единственная вещь, что отличает женщину от девы, — так учила меня Лайгалдэ. О, я много раз видала, как, озаренные этим пламенем, волшебно изменяются лица мужчин…