Светлана Крушина - Голос дороги

Конечно, Илис преувеличивала насчет вооруженных отрядов; это у нее был такой своеобразный способ разрядить обстановку и вывести Роджера из сентиментального настроения, совершенно ему не подходящего. Зато она не преувеличивала насчет двухсотмильного радиуса, в котором можно было засечь вчерашнее буйство стихии. Грэм особо спросил об этом несколько позже, и Илис подтвердила. Конечно, не все магики в округе так уж наверняка ее увидели, но вообще-то вчерашнее представление было все равно что огромный фейерверк. Магики, которые в эту минуту занимались какими-либо магическими наблюдениями и изысканиями, Илис несомненно заметили. Но это отнюдь не значило, что они поспешили с докладами к своим патронам: магиков никто не любил, и они тоже, будучи практически узниками в своих башнях, не питали к окружающим особенно теплых чувств, и в основном были людьми замкнутыми. Так что, заметив неподалеку свободного магика, они разве что мысленно поаплодировали бы ему и вернулись к своим делам.

И все-таки, задерживаться было ни к чему.

Зима — не лучшее время для путешествий, особенно если нежелательно показываться в людных местах. Уже к вечеру усталые и замерзшие путники пришли к выводу, что идти дальше пешком невозможно, нужно раздобыть лошадей. Роджер с тихой грустью вспоминал лошадок, взятых из Карата и потерянных при нападении пиратов, и ему же пришла в голову мысль завернуть куда-нибудь на ферму и купить нескольких верховых животных.

— Пешим ходом мы доберемся в Наи только к следующей зиме, если, конечно, прежде не замерзнем, — заявил он.

— А ты куда-то торопишься? — поинтересовалась Илис. Она уже забыла, как возмущалась совсем недавно тем, что до Наи слишком далеко и слишком долго идти. Казалось, она ничуть не устала и даже под конец дня шагала весело и бодро.

— Конечно, тороплюсь — избавиться от тебя. Так что насчет лошадок, Грэм?

Грэм понял, что от него снова ждут решения, и покачал головой. По его мнению, на ферме делать было нечего, подходящих лошадей они там едва ли найдут. Зачем фермеру в хозяйстве верховые лошади, если только он специально их не разводит? Коневодческих же хозяйств поблизости Грэм припомнить не мог.

— И что ты предлагаешь? — хмуро спросил Роджер. — Топать дальше на своих двоих? Я не согласен.

— Ходить пешком полезно, — наставительно сказала Илис, и тут же ей пришлось уворачиваться от его тяжелой оплеухи. — А то растолстеешь, — добавила она уже с безопасного расстояния.

Грэм посмотрел на улыбающуюся Илис, перевел взгляд на зло кривящегося Роджера, потом — на притихшую Марьяну. Девушка, привыкшая к дядиным заботам и спокойной жизни в родном городе, хуже всех переносила тяготы пути и сильно уставала. Она, правда, мужественно молчала и не произнесла ни слова жалобы, но ноги переставляла из последних сил. Было ясно, что долго она не продержится. Но Грэму она все-таки улыбнулась.

— Хорошо, — сказал он, не ответив на улыбку. — Я пойду в город и куплю лошадей. А вы подождете поодаль.

— Идти в город опасно, — нахмурился Роджер.

— Нам нужны лошади или нет? Если нужны, придется рискнуть.

— Будешь красть или покупать? — с невинным видом спросила Илис.

— По обстоятельствам.

— Какой тут ближайший город? — спросил Роджер. — Кроме Обооре, конечно, не возвращаться же назад.

— Ближе всего Лианта. Если пройдем еще пару миль на северо-запад, попадем на дорогу до города.

— Я пойду в город с тобой, — неожиданно сказала Марьяна.

— В этом нет необходимости.

— Ну пожалуйста!

Настойчивым просьбам Марьяны пришлось уступить, и на следующий день они вдвоем с Грэмом отправились в Лианту, оставив Роджера и Илис в небольшом лесочке в стороне от дороги.

На дороге было пусто. Грэм шел молча, говорить не хотелось. В Оборе он совсем было приготовился умереть, и теперь никак не мог снова включиться в течение жизни и сосредоточиться. Он чувствовал постоянную усталость и безразличие ко всему на свете. И раньше-то он говорил мало, а в последние дни его голоса почти не было слышно, хотя его мнение спрашивали по всякому поводу. Если приходилось отвечать, он отвечал односложно и снова замолкал.

— Скажи мне, в чем дело, Грэм, — заговорила вдруг Марьяна, стараясь подладиться под его широкий шаг. — Что случилось?

Он глянул удивленно.

— Ничего не случилось. Все хорошо.

— Нет, вовсе не хорошо. Ты жалеешь, что позволил мне ехать с вами? Я тебе мешаю?

— Не в тебе дело. Не волнуйся.

— А в чем? Ты все время повторяешь "не волнуйся", постоянно меня успокаиваешь, но я не ребенок! Я хотела поговорить наедине, поэтому и напросилась с тобой, — Марьяна забежала вперед и остановила его, обхватив за пояс. — Я поняла, что многого о тебе не знаю. Тебе тяжело, а я не знаю, почему. Поговори со мной. Скажи, что тебя мучает.

— Ничего меня не мучает, — Грэм попытался освободиться от ее объятий, но она не отпускала. — Не тревожься понапрасну.

— Ну вот, опять: "не тревожься"! Почему ты все взваливаешь на себя и отделываешься от остальных своим "не тревожься"?.. Как ты изменился, — с горьким удивлением сказала Марьяна. — Ты был не таким. Может быть, более опасным, но зато более живым. Рядом с тобой я чувствую себя словно рядом с ледяной глыбой… Грэм, ты и впрямь — князь?

— Вроде бы.

— А почему никогда не говорил об этом?

— Зачем? Я никогда не хотел быть князем. И сейчас не хочу.

— Но ты идешь в Наи…

— А мне больше некуда идти. К тому же, Илис там будет в безопасности.

— Вот! Опять! Опять ты думаешь не о себе, а об Илис. И идешь ты в Наи не потому, что тебе так хочется, а потому, что так будет лучше для кого-то другого.

— Марьяна, что ты хочешь сказать? — не выдержал Грэм. — Я делаю то, что считаю нужным. И предпочитаю, когда могу, обходиться без советчиков.

— Вот именно, — вздохнула она.

Грэм вконец разозлился.

— Что — вот именно? Если хочешь сказать что-то, говори яснее. Я не понимаю намеков!

— Не злись, — попросила Марьяна, прильнув к нему.

— Я не злюсь. И вот еще что, Марьяна. То, что между нами было, было очень давно. И больше ничего нет, понятно? Пойми это, прошу тебя.

Марьяна отпрянула, словно он ее ударил. В ее глазах блеснули слезы, и на секунду Грэм пожалел о своих резких словах. Не надо было говорить так, но его терпение уже почти иссякло. Он не любил, когда ему вешались на шею, он и так сносил это слишком долго.

— Да, я поняла. И еще я поняла, что ты стал более жестоким, чем был. Не беспокойся, Грэм, теперь я больше не буду тебе надоедать.

Наверное, надо было что-то сказать, как-то успокоить доведенную до слез Марьяну, но Грэм промолчал. Утешать он умел. Скорее уж, ляпнул бы еще что-нибудь этакое и окончательно испортил бы все дело.