Вера Семенова - Имеющие Право

— Слушай, Тирваз, я хочу немного проехаться. Не составишь компанию?

— А ты уже научилась держаться в седле?

Тирваз совершенно не иронизировал, поскольку на иронию был не способен, а говорил абсолютно серьезно, в его голосе даже скользило участие. Но искренность собеседника была настолько чуждым для Эстер понятием, что она немедленно приняла вызов и приготовилась к ответному удару:

— Боитесь, что ваша последняя надежда сломает себе шею? Что же, бегите к Сигфрильдуру, умоляйте посмотреть, какие чудеса храбрости я демонстрирую — может быть, он тогда убедится в моем абсолютном бесстрашии, и все быстро закончится?

— У господина Эйльдьяурсона немного другие границы бесстрашия, — по-прежнему невозмутимо ответил Тирваз, поднимаясь с земли.

— Потому что он умалишенный, про это давно написали во всех журналах! — надрывалась Фэрелья им в спину. — Мы уже две недели живем на острове, которым правит сумасшедший, так можно и самим свихнуться!

— Как сказал бы Лафти — "моя дорогая, разве можно лишиться того, чего не было с рождения?"

Однако даже Эстер пробормотала эти слова в подветренную сторону. Ссориться с нежной и ласковой Фэрельей, воплощением любви, по доброй воле не захотел бы никто из обитающих на земле. А Тирваз, услышав ее реплику, не повел и бровью, уверенно приподнимаясь в стременах, чтобы лучше видеть ведущую через холмы тропу.

Он двигался первым, и потому Эстер спокойно могла разговаривать с его затылком — обычным коротко остриженным ежиком темноволосого мужчины со смуглой шеей и рельефными мускулами на спине, хорошо различимыми под рубашкой. И лишь тонкая ткань заурядной клетчатой рубашки невольно заставляла задуматься о том, кто же перед ней, потому что в стылом воздухе вознесенного над морем плато висела мелкая взвесь из дождя с инеем, заставляющая Эстер зябко передергивать плечами и дышать в воротник пуховой куртки, чтобы было теплее.

— Вы все теперь презираете меня?

— За что? — поразился Тирваз.

— За то… за то, что вам приходится столько ждать. Что я не могу… войти в Дом Бессмертия.

— Я вас не совсем понимаю, госпожа Ливингстон. Я, например, от вас ничего не жду.

— Послушай, Тирваз… ты ведь должен все знать про такие вещи… может ли человек на самом деле перестать чего-либо бояться? Может, к страху надо привыкнуть… и тогда он перестает так давить на тебя? Ведь есть же люди действительно бесстрашные… которые ни перед чем не испытывают ужаса…

— Не совсем, — спокойно отозвался спутник Эстер, не поворачиваясь, тоном таким же обыденным, словно речь шла о том, что лучше попросить приготовить на завтрак. — Страх — такое же физическое свойство живого организма, как многие другие. Только некоторые люди, приближаясь к опасности, разгоняют это ощущение в своей крови до такой степени, что оно перестает быть страхом и превращается в наслаждение, как наркотик. Так что они не убегают со всех ног, как сделало бы любое разумное существо, ценящее свою жизнь и здоровье, а бросаются вперед, крича от восторга. Это большая сила, но она всего лишь оборотная сторона страха.

— Хорошо, пусть так… — Эстер нетерпеливо тряхнула головой, — а как можно… этого достичь… разогнать в себе страх, как ты говоришь?

— Самый быстро действующий из известных мне способов, — совершенно серьезно продолжил Тирваз, — это как следует наесться ядовитых грибов. Полагаю, наш любезный хозяин, господин Эйльдьяурсон, даже может показать, где они растут.

— Издеваешься, да? — Эстер натянула поводья, приостанавливаясь.

— Почему же? Я рассказал чистую правду, только не очень понимаю, для чего тебе все это нужно.

— Видишь ли… — Эстер опустила голову, разглядывая луку седла, — внешне я могу изобразить что угодно. Что мне наплевать на все, что от моей иронии завянут все деревья и цветы в радиусе нескольких километров… а на самом деле этот тип с повязкой прекрасно видит, что я места себе не нахожу от страха. Первые дни меня просто наизнанку выворачивало, но и сейчас… стоит мне подумать о том, что нужно войти в Дом Бессмертия… Я не знаю, что именно там происходит с людьми… но Сигфрильдур ясно намекал, что ни один вошедший, если только не обладает несгибаемой волей и поразительным мужеством, не откажется от Бессмертия, будучи в Доме… я последнее время ни о чем не могу думать, кроме этого своего страха… просто хожу кругами и прокручиваю его в голове… а ты еще говоришь, что не презираешь меня!

Тирваз наконец оглянулся через плечо — наверно, чтобы продемонстрировать Эстер выражение задумчивого удивления, возникшее на неподвижном смуглом лице с раскосыми глазами.

— Наверно, для меня все это слишком сложно, — проговорил он, пожимая плечами и вновь переходя на официальный тон, — но я никак не могу взять в толк, почему и чего вы боитесь, госпожа Ливингстон.

— Я боюсь, что никогда не перестану бояться! И что меня не пропустят из-за этого в Дом Бессмертия! Куда я на данный момент больше всего боюсь попасть!

— Спасибо, стало намного понятнее, — вежливо сказал Тирваз.

Они замолчали — Эстер, соскочившая с лошади, нервно теребила упряжь, упорно отворачиваясь в сторону. В темных от воды волосах, с которых наполовину съехал капюшон куртки, блестели мелкие капли, заставляя пряди свиваться колечками…

— Если вы опасаетесь, что вас не пропустят в Дом Бессмертия, то нет ничего проще, — рассудительным тоном заметил Тирваз у нее за спиной. — Идите туда с полной уверенностью, что примете Бессмертие, и страх исчезнет.

— Харальд сразу почувствует, что я обманываю, — Эстер нахмурилась.

— А зачем вам обманывать?

— Подожди… — она резко повернулась, раздувая ноздри и встряхнув головой так, что с воротника куртки полетела вода. — Ты что… правда хочешь сказать… чтобы я шла туда… чтобы я реализовала свое Право на самом деле? Ты… в своем уме?

— Любой бы на вашем месте так поступил не задумываясь.

— Я не любая!

— Вы не хотите получать Бессмертие только затем, чтобы подчеркнуть свое отличие от других?

— Нет, я…

— Вы в самом деле думаете, что отказ от Бессмертия что-то изменит в мире к лучшему, госпожа Ливингстон? Люди возненавидят вас за то, что вы отобрали у них призрачную надежду жить вечно, а сами останутся такими же — грубыми, жестокими, с примитивными желаниями, достойными только презрения, а не самопожертвования в их честь. Они с радостью будут топтать вас ногами и плевать в лицо, если смогут дотянуться. Вы ведь всегда относились к большинству людей с пренебрежением, а теперь мучаетесь из-за грядущей участи мира? Которую все равно не увидите, если останетесь смертной, и которая будет вам безразлична, если реализуете свое Право?