Ольга Лукас - Спи ко мне

– Нет. Их сожгут в день уборки листьев. Это очень старый обычай. Никто не работает в этот день. Император вместе со всеми сгребает листья в каменные жаровни. А вечером мы зажигаем костры, и город наполняется сладковатым запахом. Грустные стихи сгорают, но остаётся этот вечер, когда во всех городах все жители, вне зависимости от лара, сидят рядом, глядят на огонь и мысленно выбрасывают в него всё плохое, что накопилось за год. Слегка одурманенные, мы возвращаемся домой под утро. И просыпаемся где-то в середине дня, под перестук дождя.

– Как красиво! – воскликнула Наташа. – Я бы так хотела увидеть эти ночные костры. Ну, или хоть какой-нибудь праздник, мне так не хватает праздника!

– Тогда радуйся. Между первым днём листопада и началом сезона дождей по всей империи гремит праздник безродных жителей. Именно сегодня и гремит. Прислушайся.

– Мы, значит, поедем на вашу знаменитую окраину? – обрадовалась Наташа. – А нас там самих на костре не зажарят?

– Мы никуда не поедем. Безродные сами добираются до столицы. И первым делом навещают всех знаменитых столичных мастеров – так уж заведено. Скоро ты сама увидишь пару выдающихся безродных экземпляров.

– Я же мало кого у вас вижу! – напомнила Наташа.

– Этих – увидишь, – заверил Рыба. – А теперь мне пора на работу.

Белые листья лежали даже на полу мастерской. Были среди них и исписанные, но Наташа не стала поднимать и читать: Рыба (если это писал он, а не какой-нибудь скучающий аристократ) доверил свою грусть этим листьям. Если бы он хотел доверить эту грусть любимой девушке – так бы и сделал.

Сначала праздник бесновался за прозрачной стеной: яркие люди, похожие на завсегдатаев Сорочинской ярмарки, неведомой чудной властью угодивших на распродажу в ГУМ, заполнили весь променад. Потом прозрачные стены дрогнули, там и сям запели, пустились в пляс, и понеслись хороводы и карусели, и полилось рекою пиво: в чопорную столицу, утирающую нарисованные слёзки сухими белыми листьями, пришла настоящая жизнь.

Жизнь вежливо, но настойчиво постучала кулаком в дверь мастерской, и Рыба впустил первых заказчиков. Наташа различала их очень хорошо, и они тоже сразу увидели её – и нестройным хором пожелали долго здравствовать хозяину и его хозяюшке.

Рыба даже не потрудился ответить на приветствие, ограничился кивком. Наташа скопировала это движение. Посетители с трудом втиснулись в мастерскую и деликатно встали вдоль стеночки, чтобы ничего не испортить.

Это была одна семья: первым вошел старик, за ним – два зрелых мужчины и три юноши, следом – женщины. Их возраст определить на глаз было невозможно: как и остальные обитательницы хрупкого мира, которых довелось увидеть Наташе, они были высокие и стройные, но их лица, пусть не идеальные, были молодыми и настоящими, и ничуть не напоминали застывшие маски столичных аристократок. И у всех – у женщин, у юношей, даже у старика – волосы были нежно-розовые, совсем как у Наташи.

– Вот оно как, ага, – тихо сказал старик, указывая на полку с готовыми чашками. – Ну а я что говорил?

– Вы, наверное, хотите сделать заказ, – подсказал Рыба. – Могу показать каталог. Кроме того, вы можете проявить фантазию и заказывать всё, что вам заблагорассудится.

– Зачем фантазию? – как будто даже испугалась одна из женщин. – Не надо фантазию. Надо как у людей.

– Значит, чашка. Я угадал? Превосходно. Для кого? Как его имя? – Рыба поднялся с места и подошел к контейнеру, в котором хранился материал для лепки, потом повернулся к нему спиной и, не скрывая недовольного нетерпения, повторил:

– Для кого?

– Что значит – для кого? – заволновались посетители. – Для всех. Для семьи.

– Вы по очереди из одной чашки будете пить? – удивилась Наташа.

– Как пить? Что пить? – рассердился старик. – Думай, что говоришь-то. Как из такого можно пить? На полку поставим, любоваться будем, людям показывать будем.

– Весь смысл в том, чтобы пить из этих чашек, – высокомерно ответил Рыба. – Они поддерживают нужную температуру напитка. Хотите поставить на полку столичный сувенир – идите на набережную, найдите камень, закажите подставку, вам красиво выгравируют на ней дату и всё, что пожелаете.

– Ну, это… Это некрасиво так, – сказал один из зрелых мужчин, – мы же вас не хотели обидеть.

Наташа мельком взглянула на Рыбу – а он и не обиделся вовсе. Стоял, прижавшись спиной к контейнеру с материалом, сложив на груди руки, и, должно быть, воображал себя каким-нибудь лордом Байроном хрупкого мира.

– Я бы тоже хотела поставить дома в сервант такую чашку, – сказала Наташа, – но у меня никогда её не будет.

Посетители посмотрели на неё с сочувствием, но и с некоторой надеждой.

– Сделать чашку для тебя и отдать им? Невозможно, – резко ответил Рыба.

– Тебе ведь только имя нужно, да? – тихо спросила Наташа. Рыба кивнул.

– Вы поставите чашку в сервант и будете любоваться, верно? – подходя к старику, спросила Наташа.

– Сервант? – переспросила одна из женщин. – Что такое сервант? Где его достать?

– Это такое новое столичное слово. Куда вы поставите чашку?

– В зале, в горку.

– Ну вот, я и говорю – в сервант, в горку в зале. А кто купил эту горку? Или заказал?

– Моя прабабка! – с гордостью ответил старик. – Её звали Люкар! Она прожила двести шестьдесят лет, и у неё было пять мужей!

– Люар, – поправил Рыба. – «К» в этом имени не читается.

– Ещё чего! – сжал кулаки один из юношей. – Мы уважаем прабабку нашего деда! Мы произносим все буквы, которые написаны в её великом имени!

– Ну вот. Теперь мы знаем, кому делаем чашку, – констатировала Наташа. Юноша разжал кулаки. Остальные тоже оттаяли и заулыбались.

Рыба скептически прищурился, но всё же достал материал и инструменты, и принялся за работу.

Безродные жители окраин, как дети, следи за каждым его движением. Вскоре Наташа заметила и других зрителей – они прижались носами к прозрачной стене снаружи. Но Рыба как будто никого не видел, а может быть, и в самом деле целиком ушел в работу: после всех его выкрутасов будет неловко слепить подарок великой бабке кое-как.

В мастерской стало тихо-тихо. Только слышно было, как где-то на третьем этаже, в ресторане, отплясывают под весёлую музыку гости столицы.

Рыба накрыл руками уже почти прозрачную чашку и долго сидел, глядя куда-то перед собой, по-прежнему не замечая зрителей. Те затихли, готовые в любой момент разразиться либо аплодисментами, либо презрительным свистом. Либо – качать, либо – разорвать.