Ольга Лукас - Спи ко мне

– Так ты больше не обижаешься? – успокоилась мать. – Ну, мы так и знали, что когда-нибудь ты поумнеешь и всё поймёшь. Только не думали, что это случится в три часа ночи.

Наташа убрала тетрадку в ранец, закрыла кладовку и прилегла на диван.

Звонок будильника. Здравствуй, ад.

Рабочий день начался особенно мучительно. Традиционное совещание проходило при участии совладельцев – Прямого и Весёлого, под присмотром Мамы. Получилось как в басне «Лебедь, Рак и Щука», только ещё более наглядно. Лебедь рвался в облака, в Тибет, Рак пятился назад, к традиционным ценностям, а Щука тянула время, потому что следующая встреча у неё была назначена только через три часа.

Кое-как утвердили общую концепцию продвижения торговой марки «Лапширак». Наташа отчиталась по своим проектам. На сладкое Весёлый припас чудеса креатива неизвестной фирмы-конкурента и поставил на стол «Микс из экзотических фруктов “За Русь святую!”»

Для плановой встречи с клиентом потребовалась красочная презентация. Наташа бездумно меняла местами картинки и надписи. Сквозь туман полудрёмы раздавались причитания Кэт:

– Ах, ночи мои белые, море моё белое, на кого я вас покинула, зачем уехала! Ах, речка моя, реченька, речка моя Маймакса!

– Заело? – беззлобно спросила Мара. – Интернет-то ведь работает.

– За-за-заело! – обрадовалась Кэт. – Ах, речка моя Маймакса пш-ш-ш чпок… Маймакса пш-ш-ш чпок… Маймакса пш-ш-ш чпок…

Наташа швырнула в неё пластиковой папкой. Кэт увернулась, но затихла. Они с Марой дружно застучали по клавишам – должно быть, обсуждали в ICQ, не пора ли сдать бешеного руководителя в амбулаторию, на опыты.

Наташа прижала руки к вискам, уставилась на дверь кабинета. Вид этой плоскости, ещё не обклеенной фотографиями знаменитостей, успокаивал её. «Я не здесь, это не я, я не сойду с ума».

Дверь вздрогнула и медленно начала открываться – но не наружу, как обычно, а внутрь. «Если опять Гогога со своими выкрутасами – ударю по голове вазочкой! Я его убью, меня посадят. Но сперва я убью его», – отрешенно подумала Наташа. Дверь поддалась и распахнулась.

Удивлённый взгляд. Взмах руки, привычно поправляющей светло-зеленую прядь.

– Я тебя нашел! – просто сказал Рыба, как будто они играли в прятки.

«Это не сон, – подумала Наташа. – Вернее, для него это – сон. Да неважно, что это. Это – он. Это – главное».

Мара и Кэт так увлеклись перепиской, что перестали замечать даже Наташу.

Рыба стоял в проёме, подпирая дверь плечом. Наташа поднялась с места и шагнула навстречу. Потом схватила его за руку, и они побежали, быстро-быстро, чтоб никто не остановил, в сторону лестницы и вниз, на третий этаж – туда, где среди сейфов непонятной какой-то фирмы, железных сейфов, выстроившихся в ряд у стены, стояла одинокая садовая скамейка под искусственным фикусом.

Они сидели на этой скамейке. Молча прикасались друг к другу, словно боялись, что вот-вот растает видение.

Как будто вспомнив о чём-то важном, Наташа достала из кармана телефон. Отключила звук. Потом сфотографировала Рыбу – как и обещала себе сегодня ночью.

– Я не могла уснуть всё это время. Ты тоже? – спросила она.

– Я – мог. Я только и делал, что спал. Засыпал даже на работе. Засыпал, и всякий раз оказывался в том железном ящике, который ты называешь лифтом. Открывались двери, и я попадал в длинный пустой коридор, такой белый и светлый. Очень длинный. Иногда он ветвился. Иногда в конце коридора меня поджидал знакомый лифт. А дальше – снова коридоры, бесконечные. Я пробовал остановиться, сесть на пол, но ничего не получалось. Надо было идти, идти и идти. И я шел. После такого сна кажется, что не спал вовсе, а в самом деле ходил. Сегодня я снова оказался в знакомом коридоре и пошел вперёд. И вдруг услышал голос: «Рыба, в путь!» Или что-то похожее. Он звал меня по имени, и я пошел на этот голос. Хоть что-то новое. И вдруг я увидел дверь. В том коридоре никогда не было дверей. Дверь было очень трудно открыть, она словно сопротивлялась. Зовущий голос стих, но дверь не исчезла. Я всё же открыл её и увидел тебя.

– Я знаю, почему тебе трудно было открыть нашу дверь. Ты её внутрь толкал, а надо было тянуть на себя. Но теперь – моя очередь открывать, – сказала Наташа и огляделась. Сейфы, сейфы, сейфы – нет, вроде бы виднеется какой-то просвет. И точно – дверь. Наташа дёрнула за ручку. Не заперто. В полутьме чужого кабинета, пахнущего пылью и плесенью, виднелся продавленный кожаный диван, за ним – полированный письменный стол, чисто прибранный. На голом окне – ни жалюзи, ни занавесок. В углу вешалка, на ней измятая шляпа и зонтик-трость. Под вешалкой – растоптанные сандалии.

По всему видно, хозяин решил пораньше смыться домой и не стал запирать помещение. А может, никогда не закрывал – поживиться здесь было нечем.

Наташа поманила Рыбу за собой и задвинула внутреннюю щеколду.

На окне, одна за одной, загорелись семь крошечных плавающих свечек. А может быть, это включили свет в своих квартирах жильцы дома напротив.

Глава двадцать девятая. Сезон листопада

В хрупком мире наступила осень. Листья на деревьях поседели и стали падать на землю. Движение на столичных улицах почти остановилось: белые сухие вороха лежали на проезжей части и на тротуарах, их было не так просто объехать. Ну, обойти – ещё можно. Перепрыгнуть. Или пройти прямо по ним, проваливаясь по колено.

–У вас что, забастовка дворников? – спросила Наташа, поддевая мыском туфельки кучу листьев. И остановилась – залюбовалась. Как белые мотыльки, размером с ладонь, они плавно взлетели вверх, а потом стали опускаться на землю – медленно и торжественно.

– У нас – что? – переспросил Рыба.

– Не убирают вот, – пояснила Наташа. – Красиво, конечно. Но ни пройти, ни проехать.

– Красиво. Потому и не убирают. Когда наступает осень – все становятся немного поэтами. Любуются увяданием природы и сочиняют грустные стихи. Потом записывают их на обороте.

– На обороте чего?

– Сухих листьев. Записывают и тут же выбрасывают. Ближе к сезону дождей рядом со всеми ресторанами лежат горы исписанных листьев.

– И что потом с ними сделают? Издадут полным собранием сочинений прошедшей осени?

– Нет. Их сожгут в день уборки листьев. Это очень старый обычай. Никто не работает в этот день. Император вместе со всеми сгребает листья в каменные жаровни. А вечером мы зажигаем костры, и город наполняется сладковатым запахом. Грустные стихи сгорают, но остаётся этот вечер, когда во всех городах все жители, вне зависимости от лара, сидят рядом, глядят на огонь и мысленно выбрасывают в него всё плохое, что накопилось за год. Слегка одурманенные, мы возвращаемся домой под утро. И просыпаемся где-то в середине дня, под перестук дождя.