Тамара Воронина - Зеркало перемен. 1. Дарующая жизнь

Открылась и закрылась дверь, и Маркус выпустил Лену. Шут виновато развел руками. Держался он неестественно ровно, но Лену отстранил:

– Не нужно. Ничего страшного. Надо сказать, Родаг был потрясен, когда я сам пришел и попросил наказания. Думаю, если б я этого не сделал, было б существенно хуже.

– Сидеть-то сможешь? – прагматично поинтересовался Маркус. – Карис хочет пригласить нас на ужин.

– Сидеть? Сидеть смогу. А Карис меня не отравит за то, что я Лену подверг опасности?

– Слабительного разве что подсыплет, – фыркнул Маркус. – Но это тебе только на пользу пойдет.

– На пользу?– запротестовал шут. – Да я и так худой!

Лена села на кровать Маркуса.

– Что за дикий мир? Как можно не ребенка, а взрослого человека выдрать?

– Плетью, – пожал плечами Маркус. – Плеть кожу не рвет, в отличие от кнута, от десятка плетей еще точно никто не умирал, и этот не умрет.

– Не умру, – подтвердил шут. – Зато осанка какая горделивая стала! Лена, ну ты только посмотри, как я держусь! Любой аристократ позавидует. Правда, барон Гарат? Кстати, а ты в самом деле барон?

– Как всякий Гарат, – пожал плечами Маркус. – Не подался бы в Проводники, был бы графом.

– Не был бы, – подумав, заявил шут. – Но на твоей могильной плите было бы написано: «Под камнем сим покоится доблестный граф Маркус Гарат, коего оплакивают любящие праправнуки». А рассказал бы ты Лене о второй эльфийской войне.

– Не хочу я ей о войне рассказывать.

– Надо, – как-то даже сурово произнес шут. – Чтобы не питала иллюзий относительно эльфов и их отношения к людям. Расскажи ей, что эльфы делали с пленными.

– Ничего не делали, – резко ответил Маркус, – потому что они не брали пленных. Города – брали, а пленных – нет. Вырезали всех. Но вырезали, а не скармливали собакам заживо. Я могу понять твое отношение к эльфам…

– У меня нет никакого особого к ним отношения, поверь, – перебил шут. – Я сам полуэльф.

– Человек ты, – покачал головой Маркус. – Просто человек. И что с того, что ты проживешь дольше и видишь дальше? А ты хочешь ее настроить против. Не надо. Она не дура, пусть разбирается сама. К тому же в Сайбии давно нет проблем с эльфами. На месте тех, кто напали на вашу ферму, могли быть и люди.

Шут сел рядом с Леной.

– Она не может забыть эльфов, – тихо проговорил он. – Ей жаль их.

– Мне их тоже жаль. Никто не заслуживает такой смерти. Зря Владыка сказал ей…

– Не сказал бы, может, сейчас собаки переваривали бы мои внутренности, – усмехнулся шут. – Он ничего зря не делает. Думаю, это была его благодарность. Не нам с тобой, сам понимаешь, а ей.

Лена закрыла лицо руками и, как мантру, начала монотонно повторять про себя: не плакать, не плакать, не плакать… Не очень-то она верила в волшебную силу своих слез, но верили они – циник Маркус и ни во что не верящий шут, поэтому Лена давилась то ли слезами, то ли воздухом и твердила заклинание «не плакать». Эльфов было даже не жалко. Она испытывала ни с чем не сравнимый ужас при мысли о том, что Лиасс, или его правнук, или Ариана не погибнут в бою, а попадут в плен живыми. Она видела воспоминание Лиасса отчетливее, чем свои собственные, и невольно представляла себе, как смотрят от косого креста глаза цвета морозного неба… И никуда и никогда не уйдет от нее эта чужая память.

Маркус почти насильно влил в нее полный стакан вина. Вот бы взять их обоих и привести в свой мир…

Совсем дура. Вот уж кто будет там чужим, так это шут со своей правдой. А она сама-то кому нужна? Папе с мамой. Ну, подруги будут вспоминать. А каково родителям? Не плакать… не плакать…

Оказывается, это она уже говорила вслух, чужим сдавленным голосом. Маркус гладил ее по спине, шут стоял на коленях у кровати и держал ее руки в своих. Никто никогда так о ней не заботился.

– Ты можешь вернуться, – сказал Маркус. – В любой момент. Хоть сейчас. Можешь остаться там, можешь сказать, что хочешь начать новую жизнь и уехать далеко-далеко. У тебя есть возможность выбора. Если ты уйдешь домой, мы оба поймем.

Домой. Уйти домой. В спокойный мир телевизионных страстей, очков с пластиковыми линзами и тесной дружественной обстановки пазика в час пик. Туда, где эльфы – придуманные персонажи со смешными ушами, шуты – понятие условное, а проводники разносят чай по купе. Где на казнь – мораторий, где короли только в далеких Англиях и Непалах, чтобы погулять в Бугринской роще, нужно сесть на автобус и проехать через мост, а не нанимать лодку. Где ни один мужчина за столько лет не сказал: да, Ленка, ты некрасивая и немолодая, но какая, к черту, разница, если ты мне нужна. Где собак не приучают к вкусу эльфийского мяса. Где есть живопись, опера и Стивен Спилберг, а на сцене не поют, а жалко сипят в микрофоны или прыгают козлами под фанеру.

– Останься, Лена, – умоляюще произнес шут. – В моей жизни наконец-то появился смысл. Не шикай на меня, Маркус, да, я только о себе думаю, а я и не хочу ни о ком больше думать. Лена, ты мне нужна, как никто никогда нужен не был. Я все сделаю, все, что ты захочешь, только не уходи. Лена, ведь я тебе нужен. Ты же понимаешь, что я тебе нужен.

– Ну зачем ты ее подталкиваешь, – укоризненно, но уж никак не осуждающе сказал Маркус. – Пусть бы она сама…

– Не может она пока сама. Ты разве не говорил, что она ни жизни не видела, ни смерти, ни любви? Так вот сейчас – видит! Ты считаешь, это ничего не стоит?

Лена одной рукой прижала голову шута к своим коленям, другой обхватила Маркуса за плечи и все-таки поплакала. Чуть-чуть. Слез и было-то всего ничего. Мужчины ее не трогали, дали успокоиться, а ей и правда после этих нескольких слезинок стало легче. Маркус крякнул и сообщил, что он пойдет отказывать Карису, но Лена остановила: не надо, все нормально, пойдем на ужин и вообще будем вести светскую жизнь. Маркус тут же придумал другой повод оставить из одних: «Ну пойду скажу, что мы придем». Шут сел на его место, обнял Лену, ласково, как ребенка, заставил прилечь, а сам просто сидел рядом и держал ее за руку.

Ужин прошел не так весело, как предыдущий, однако Карис не догадался ни о чем, а некоторую напряженность списал на неважное самочувствие шута после наказания – он был в числе посвященных и, по его признанию, сам бы в процессе поучаствовал: Светлой-то ничего, а вот этого дурака точно могли зарезать.

А ночью шут опять пришел, и прогнать его Лена не смогла, несмотря ни на какую его неестественно прямую осанку. Ему это и не мешало, и Лена бы забыла совершенно, если б не проснулась посреди ночи по естественным причинам, а шут не спал бы на животе. Спина у него выглядела, по мнению Лены, жутко, и заснуть она не могла, теперь уже от жалости, у нее просто сердце кровью обливалось, а слезы лились непрерывным потоком, но внутрь.