Валентин Маслюков - Жертва

Значит, он хочет меня спасти, поняла Золотинка.

— Зачем же ты сомневался? — с нарочитой ленцой спросил старшина.

— Тебе и вправду хочется узнать, Рагуй?

— Да, я хочу знать, скажи, — отвечал Рагуй, как звали, очевидно, старшину.

— Изволь, отвечу. За один встречный вопрос — баш на баш, идет? Должен же я получить от твоего хотения что-нибудь и для своего желания? Один вопросик взамен.

Ах, как неловко было слышать этот беспомощный лепет! Как болела она душой, как пронзительно жалко было юношу в дурацком колпаке, который плел невесть что, положившись на случай. С проницательностью отчаявшегося человека Золотинка чувствовала, что скомороху нечего сказать, наудачу он оглашает воздух словами, такими же звонкими и бессмысленными, как треньканье бубенчиков. Притихшая толпа слушала, но сколько будет она слушать?

— Спрашивай! — хмыкнул старшина, тронув кончик обвисшего уса. Он чувствовал себя огражденным от всякого шутовского глумления. Мрачное и строгое дело, которому они были преданы всем кругом, служило ему защитой.

— Скажи мне, Рагуй, храбрейший из храбрых, отчего это тебя до сих пор не повесили?

Что он несет? — ужаснулась Золотинка.

— Дурацкий вопрос, — ответил Рагуй, отгораживаясь пренебрежительным движением руки.

— Верно. Дурацкий. Один дурак задаст столько вопросов, что и сотне умных не ответить. А ты, Рагуй, умный?

— Представь себя да — умный! — Старшина выказывал признаки раздражения.

— А я дурак.

— Видно.

— Видно? Хорошо видно? Тогда вздерните меня на гнилом суку!

— За что же мы тебя будем вешать?

— А что дурак.

— Разве за это вешают?

— А за что вешают?

— Ты будто не знаешь!

— Знаю.

— Чего же спрашиваешь?

— Есть за что, а не вешают. Вот и удивляюсь.

— Кого не вешают?

— Да меня же!

— А тебя есть за что?

— Есть.

— Ну так признайся, мы живо повесим. За этим дело не станет.

— А стыдно говорить. Я стесняюсь.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Чтоб кого-нибудь повесили.

Старшина побагровел, словно подавившись словом. А в кругу послышался громогласный уже смех. Непонятно над кем смеялись.

— Дурак дурака и высидел! — проговорил старшина после затянувшегося молчания. — Ты вот что: дурацкие разговоры прибереги для базарных балаганов! А вы тоже уши развесили, — повернулся он к кругу. — Это что вам, балаган? Как малые дети! Нашли кого слушать. Не уймется, так я ему глотку заткну.

Юноша истово кивал, со всем соглашаясь, толпа продолжала смеяться, каждое слово старшины встречала смешками, а тот терял самообладание, не понимая причину веселья. Смешон был дурак с неподдельной страстью в горящих воодушевлением темных глазах, в изломе подвижных губ, во всем выражении восторженного лица, вовсе не дурацкого, а тонко, изящно сложенного. Преуморительная печать искренности в облике дурака сама по себе уже вызывала потешное оживление, источник которого трудно было даже уразуметь.

— Это что вам балаган? — подхватил шут, едва старшина приостановился. — Это вам не балаган! Не слушайте меня, заткните уши! Заткните мне глотку! — толпа откровенно потешалась. — Не слушайте дурака! Берегите свой ум! Не надо расходовать его слишком щедро! Умный всегда припасет что-нибудь на черный день. Берегите свой ум и не показывайте его зря лицам подозрительным и недостойным. На всех дураков ума не наберешься.

На этом восклицании скоморох перевел дух, но и самой недолгой заминки хватило, чтобы достигнутое с таким трудом равновесие поколебалось.

— Кончай базарить! Не до шуток! — выкрикнули в толпе среди смеха.

— Убирайся! — грубо велел старшина, замахиваясь.

Шут шарахнулся, покорно пугаясь, и сразу присел, вскрикнул, выбросив руку к верхушке дуба.

— А вон! Куда ты летишь, дура! — Все головы повернулись: меж темных ветвей метнулась над обвисшим покойником сорока. — Куда тебя нечистая сила несет, помойная кабатчица! — неистовствовал шут, топая ногами. — Ра-аз! — заорал он, взмахнув рукой.

— Два! — закончил старшина и обрушил налитой кулак — жалобно звякнув бубенчиками, скоморох брякнулся на истоптанную землю, как сломанная кукла.

От боли разинув рот, Золотинка заткнула его рукой. Подался на полушаг Юлий. Притихла толпа — кто видел. Грянувшись, шут застыл, как убитый, подвернулись деревянные руки и ноги.

— Ой! — вымолвил кто-то упавшим голосом.

И шут, мгновение назад бездыханный, подскочил с широкой улыбкой на лице.

— Раз! — вскричал он.

— Два! — возразил Рагуй.

Сбитый кулаком, шут мотнул руками и зазвенел наземь.

Снова она начал оживать, нащупывая опору. Прежней прыти уже не было, но на разбитых губах упрямо кривилось нечто, готовое сложиться в «раз!» Расставив ноги, с жестокой ухмылкой под усами Рагуй уже приготовил свое «два!» — налитой мозолистой силой кулак.

Но это невозможно было снести! Соскочив с бочки, Золотинка ринулась остановить избиение. Охранники запоздало спохватились и бросились вдогонку. А тут, разорвав рыхлую окраину круга, вломился на майдан лохматый Тучка — его сдерживала цепь, на другом конце которой упирался напарник, поневоле вынужденный принимать участие в чужом безумии.

— Государь-батюшка! — взвопил Тучка, простирая руки в сторону Юлия, который отвечал ему затравленным взглядом.

Не зная, куда кидаться, Золотинка остановилась — сразу ее настигли, скрутили, смяли, согнули в три погибели, не дав и охнуть, а потом вскинули. Тучка же, схваченный в своем отчаянном порыве цепью, неминуемо грохнулся. Стража торопилась перехватить кандальников. А скоморох, поднявшись на ноги, прикрыл разбитые губы и молчал, озираясь. Отступил он под взглядом старшина, который и напоследок явил ему убедительный кулак:

— Проваливай!

— Батюшка! Государь! — вопил простертый в пыли Тучка. — Смилуйся, государь! Невинную жизнь не погуби!

Золотинка отчаянно билась, не понимая, зачем выламывают ей руки — охранники отнимали хотенчик.

Юлий дико озирался, вздрагивая, но оставался на месте. Поднялся со своего седалища немощный учитель Новотор Шала. Бессвязные крики толпы возбуждали бессмыслицу, взломался круг.

— Помилуй, государь, спаси! Оговорили девочку! — кричал Тучка. Напарник же, прикованный цепью, стоял рядом, безучастно сложив руки, почему и видно было, что Тучкина противоестественная несдержанность для него внове.

— А все потому, что не хотели меня слушать! — крикнул затесавшийся в толкучку шут. Его и вправду никто не слушал.

— Государь! Я ни в чем… — издала оборванный вопль Золотинка, руки ей вывернули и она выпустила хотенчик, совершенно не сознавая, за что так отчаянно боролась. — Юлий! О-о! Помоги мне!