Валентин Маслюков - Жертва

— Несомненно, среди тех лекарств, которые мне приходилось готовить, растирать и смешивать под руководством Чепчуга Яри, были и яды. Как не быть.

— Среди тех лекарств были яды. Ты что, не знала назначение лекарств?

— Что вы от меня хотите?

— Ты готовила яды?

— Да, готовила.

Старшина расправил плечи и вздохнул, оглядываясь, как исполнивший трудное дело человек. И круг, свидетель блистательного законченной перепалки, оживился, вознаграждая себя за недолгое молчание игривым говором. Переменил положение Юлий: сложил руки на груди и вскинул голову, пытаясь усвоить горделивую осанку. Но горделиво не вышло — с усилием. И руки на груди лежали как-то неловко, он снова завел их за спину и сцепил. Понятно, что в этом положении трудно было держать голову высоко, взор его снова поник.

— Причем здесь яды? — беспомощно воскликнула Золотинка. — Если у кого под лавкой топор, так он что — бабушку убил?

— И кстати, — быстро возразил старшина, не давая кругу задуматься, — зачем тебе топор?

— Какой топор? — сбилась Золотинка.

— Который в руках. Для чего ты нянчишь свою рогульку?

— Опять! Начинается! Сразу что-то нехорошее на уме — да?

Толпа приветствовала Золотинкину горячность поощрительными смешками и выкриками.

— Ладно! — отчаянно продолжала Золотинка. — Мне нечего скрывать. Пожалуйста! Могу объяснить. Эта рогулька вышла у меня почти случайно, когда я попала в плен к людоеду, к оборотню. И вот эти невинная штука меня спасла. Когда волк подержал ее в зубах, оборотень, она полетала, показывая путь, и он ушел. Он будет идти за ней в поисках счастья… или не знаю чего. — Кто-то совсем близко за Золотинкиной спиной прыснул. — Может, он что-то поймет в своих скитаниях, не знаю. А я… То есть, кто подержит рогульку в руках, то она… — запнулась Золотинка, сообразив, что теперь нужно объяснить происхождение Юлиевой шишки. И вообще растолковать кругу философическое значение синяков на пути к счастью. — То есть хотенчик, так я называю рогульку, он ведет туда, где у человека надобность. Я как раз хотела попросить княжича Юлия о помощи в одном важном для меня деле. Ну вот, рогулька и заторопилась. Больше ничего.

— То есть неправильно будет полагать, что твоя надобность состояла в том, чтобы стукнуть великого государя по лбу?

— Да, неправильно.

— А какая такая сокровенная надобность имелась у меня? Почему рогулька из моих рук кинулась на тебя? Я тоже ожидаю от тебя помощи? Или счастья? — Загорелая рожа старшины перекосилась и сморщилась в предчувствии чего-то особенно смешного.

— Не знаю, — угрюмо отвечала Золотинка. — Откуда я знаю? Может, в самом деле я могла бы тебе чем-нибудь помочь. А может, рогулька свихнулась. Или у нее развиваются дурные наклонности.

— Дурные наклонности! — обрадовался старшина и вскинул руку, чтобы остановить гомон. — Но это именно то, о чем мы тебе напрасно толкуем.

— Как? — глупо удивилась Золотинка.

— А ну-ка, брось сейчас свою палку, брось! — продолжал он, не сбавляя напора. — Давай-ка мы испытаем наклонности этой невинной цацки. Ты уверена, что она ни на кого не бросится и не искусает?

Золотинка поежилась, вовсе как раз в этом не уверенная.

— Послушайте, — молвила она с деланной беззаботностью и повела рукой, чтобы показать внутреннюю свободу. Но жалкий это был жест, незаконченный. — Все можно истолковать превратно. Всякое лыко в строку. Если все это для того, чтобы поставить мне в вину государеву шишку, так я вину признаю. И приношу государю извинение за необузданную рогульку. Я глубоко сожалею о несчастном происшествии. Надеюсь, что больше этого не повторится. Я буду за ней следить. Видите, здесь есть веревочка, я привязала веревочку, чтобы держать хотенчик на привязи.

Юлий безмолвствовал. Напрасно Золотинка рассчитывала вывести его из равновесия и втянуть в перепалку. Он молчал и это было хуже всего.

— Мы тоже надеемся, — сказал старшина. — И даже надеемся подкрепить наши упования чем-нибудь существенным. А сейчас давай посмотрим не свихнулась ли опять твоя миролюбивая палка. Можешь ты приказать ей, чтобы перелетела ко мне?

— Вряд ли. Я ничего, по сути, не могу ей приказать. Приказов она не слушается.

— Ну так пусти ее и мы узнаем, чего она слушается.

В растерянности Золотинка коснулась губы пальцем, замкнула рот… и чем дольше она мешкала, ни на что не решаясь, тем большим значением наполнялось ожидание. Пустить хотенчика, чтобы он поцеловал Юлия? У всех на глазах?

— Я ничего не буду, — сказала она хмуро. — Делайте, что хотите, я не буду.

Это было поражение.

— Ну так мы имеем способ тебя заставить. Это у нас не принято: не хочу, не буду, это ты для своего милого оставь, — предупредил старшина с угрозой. Простецкое со вздернутым носом лицо его умело принимать жесткую складку. Сощуренные глаза, безжизненно лысый череп да эта зловеще посверкивающая серьга в безобразном, уродливом ухе.

— Не следует применять пытки, — сказал вдруг Юлий равнодушным голосом Новотора Шалы.

Ах, если бы можно было глянуть ему в глаза! Но тридцать шагов уничтожали всякую возможность соприкоснуться взглядом. Не следует применять пыток! — это все, до чего додумался Юлий, наблюдая жалкие барахтанья Золотинки. Нет, он не был таким, когда Золотинка очутилась в пасти деревянного змея! Правда, и Золотинка не была тогда принцессой Септой, а Юлий тот вовсе никем не был, даже Юлием…

Но не следует применять пыток. Это сдержанное возражение вызвало недовольство.

— Но, государь, — молвил старшина, повысив голос. — Как же мы тогда узнаем правду? Если девку не бить, как же она скажет? Как же мы узнаем, что за игрушка кидается на людей?

— Как хотите, — ответил Новотор, а Юлия и вовсе не было слышно.

— Государь, — набычившись, настаивал старшина, — двести-триста розог не помешают. Только взбодрят девицу.

— Я не позволю пыток, — бесстрастно возразил Новотор Шала.

Старшина досадливо махнул рукой, посмурнел и, кажется, в досаде готов был вовсе отказаться от обвинения: доказывайте сами, если такие умные! Некоторое время он стоял недвижно, раздувая ноздри, колеблясь между показным смирением и совсем не показной грубостью. Они там у себя в Сечи не очень-то привыкли к придворному обращению. Они там у себя, видно, совсем отвыкли от государей. Хотя очень их почитали.

— Ладно, — мрачно сказал он. — Свидетельствуйте, кто свидетельствует.

Но про хотенчик забыл. Хотя и не забыл, разумеется, полученной из девки обиды. Оскорблен был не старшина даже как выборное должностное лицо, а праотеческие, отчие и дедичные права и вольности. И весь круг это остро переживал. Даже княжьи ратники, составлявшие в кругу большинство, но слыхом не слыхавшие от своих отцов и дедов ни про какие вольности, — они тоже чувствовали. Выражали недоумение десятники, полусотники и сотники, сдержанно хмурились полуполковники и полковники — весь воинский начальный люд, полагавший березовую кашу естественным дополнением ко всякому войсковому довольствию.