Виктор Федоров - Меч и щит

Мы молча проехали через деревню, оглядываясь по сторонам, и на перекрестке свернули налево. Вдоль новой дороги картина оставалась прежней: тела, тела, тела. И ни шакалов, ни стервятников, как будто неведомая сила, что выкосила все живое в деревне, отпугнула даже пожирателей падали. Мы доехали до околицы, и там наши кони, опять-таки сами, резко перешли с шага на рысь, а с рыси на галоп, прочь от проклятой деревни. Мы их не сдерживали и проскакали так миль семь, прежде чем решили замедлить бег. И за все это время мы не произнесли ни слова. Лишь когда миль через двадцать наши кони снова перешли на шаг, Мечислав нарушил молчание:

— Ты думаешь, там прошел какой-то мор?

И тон у него при этом был странный, он словно просил, чтобы я ответил утвердительно. Но я знал, что не смогу его успокоить, и отрицательно покачал головой.

— Если это и мор, то очень странный, выкашивающий все живое. Нет, тут чувствуется чья-то злая воля…

— Чья? — Вопрос Мечислава рухнул камнем в глубокий омут, так как ответить я не мог и лишь пожал плечами.

— Может, это Оно постаралось? — предположил Мечислав, понизив голос.

— Да зачем ему умерщвлять далгульских крестьян? — возразил я. — Для того лишь, чтобы заставить нас ночевать в лесу, а не на постоялом дворе, который мы видели на перекрестке? Так ведь еще неизвестно, где лучше. Подкрепиться у нас есть чем, ночи сейчас теплые, дождя, похоже, не будет, и уж во всяком случае клопы нас не сожрут.

— Пожалуй, — согласился Мечислав. — И коли уж о том зашла речь, не пора ли нам остановиться на ночлег? Темнеет, а нам еще рогача свежевать. — Он хлопнул по притороченному за седлом оленю.

— Не возражаю, — сказал я. — Но давай на всякий случай подыщем поляну чуть в стороне от дороги, а то мало ли кто тут проезжать будет. Эти михассенцы почти поголовно висельники.

Такая поляна вскоре нашлась, и мы, расседлав и разнуздав коней, приступили к приготовлению ужина. Я собрал хворост и развел костер, а Мечислав тем временем со знанием дела освежевал оленя и насадил куски мяса на оголенные прутья. Делал он это куда сноровистей, чем выходило у меня, из чего я заключил, что ему довольно часто приходилось жить исключительно охотой и для него она была, в отличие от меня, не забавой, а занятием.

Покончив со свежеванием, Мечислав тут же взялся выделывать шкуру. Вопреки общему мрачному настроению, я улыбнулся. Видимо, он считал, что неплохо иметь про запас сапоги. Но я находил это напрасной тратой сил, во-первых, потому что в таких условиях он не мог прилично обработать шкуру — как ни чисти, на ней все равно останется слишком много жира и, значит, кожа довольно скоро потрескается. А во-вторых, теперь в этом просто не было необходимости. На трофейные денарии мы вполне могли купить в Тар-Хагарте самую лучшую обувь, хоть вюрстенской выделки.

Все эти соображения я и высказал Мечиславу в перерывах между поглощением жареной оленины, но его мои доводы не убедили.

— Ну не выбрасывать же, — возразил он. — Это было бы расточительством. И потом, кто сказал, что у нас так уж много денег? Ведь ты, как мне помнится, половину подарил романским шлюхам.

— Не половину, а треть, — поправил я. — И тысяча триста денариев — это совсем неплохие деньги, хотя, конечно, имперские денарии сильно «полегчали» со времен расцвета ромейской империи. Теперь за один эйрир дают шесть денариев, а когда-то давали всего два. Впрочем, я не уверен, были ли тогда вообще в ходу эйриры, ведь их ввели именно анты, а во времена полновесных денариев анты еще скитались где-то далеко, чуть ли не в Биране… Но главное, если перевести на наши деньги, то у нас с тобой будет двести с лишним эйриров. Уж на сапоги-то хватит!

— Все равно выбрасывать добытую шкуру нельзя, — гнул свое Мечислав, — иначе не будет больше удачи в охоте. Ты-то, я вижу, свои шкуры не выбрасываешь, ни оленью, ни медвежью, хотя обработаны они, между нами говоря, еще хуже, чем моя.

На это я ничего возразить не мог и потому замолчал. Я и сам не знал, зачем мне шкура хуматана, если там, куда я направляюсь, зимы довольно теплые. Да и сомнительно, что из нее удалось бы сшить шубу, потому что Мечислав сказал чистую правду — обработал я ее и впрямь неважно. Наверно, я возил ее с собой как своего рода знак доблести, то есть с той же целью, с какой парился в ней круглый год Геракл. Но вообще-то можно было обойтись и ожерельем из когтей, их ведь ни с какими другими не спутаешь, размышлял я. И решил продать шкуры в Тар-Хагарте за любую цену, не торгуясь, о чем тут же и сообщил Мечиславу.

Тот ответил, что намерен поступить точно так же, но все же постарается придать шкуре товарный вид. И поэтому, поужинав, он снова принялся за работу и трудился еще долго после того, как я улегся спать, завернувшись в черное одеяло.

Но сон не шел. И не потому, что мешала возня Мечислава. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова встала вымершая деревня, погруженная в зловещую тишину.

Внезапно я осознал, что, если не считать производимых Мечиславом звуков, гнетущая тишина образовалась и вокруг нас. Я поднял голову и быстро огляделся по сторонам. В глубине леса что-то мелькнуло, но отсвет костра помешал рассмотреть. Между тем неестественная тишь пробрала даже толстокожего Мечислава, и тот, бросив работу, тоже стал настороженно озираться. Не знаю, углядел ли он что-нибудь, но долго всматриваться ему не пришлось, — ни с того ни с сего налетел сильный порывистый ветер. И, что совсем ни в какие ворота не лезло, он нес песок. Спрашивается, откуда, ведь мы не в пустыне и даже не близ реки. Не решаясь укрыться одеялом, я поднялся и, щурясь, прикрывая лицо ладонью, вглядывался в окружающую тьму. Поскольку ветер и песок погасили наш костер, я надеялся рассмотреть то, что скрывалось в потемках. Но проклятый вихрь не давал ничего разглядеть даже в двух шагах.

Когда он прекратился так же внезапно, как и налетел, мое внимание отвлек от леса крик Мечислава. Я обернулся и сначала не понял, в чем причина тревоги, так как на залитой светом звезд поляне все как будто оставалось на своих местах: вещи аккуратно разложены вокруг кострища, чтобы мы и спросонья, и в кромешной мгле всегда могли отыскать все, что нужно. Ближе к краю поляны стояли кони, но сейчас они не щипали траву, а испуганно храпели.

И вдруг я увидел причину тревоги — узор, выложенный на поляне песком. Это походило на пригоршню соединенных между собой восьмилучевых звезд, но мне почему-то совсем не хотелось называть их звездами. В голове у меня крутилось совсем другое название: пустые цветы. Я имею в виду вовсе не цветы пустыни и не пустоцветы никому не ведомой Меотиды, а именно пустые цветы, цветы пустоты. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. И не только у меня. Мечислав прошептал, завороженно глядя на узоры: