Питер Бигл - Архаические развлечения

Бесцветный голос понемногу окреп – немощный, древний, обжигающий ветер ронял забытые имена.

– Алфа Гассан ибн Махмуд, муж сведущий в законе – Мусса-певец, Мусса-дурачок – шейх Утман эд-Дуккали, тот, что говорил со мною в Мекке, когда я не мог заснуть – Секуэ Диаките, слуга мой Окоро, некогда бывший рабом и умевший играть на гуинбри – Бакари из Валаты, добрый мой капитан – Гамани, Канго, Сангул из народа Маси… – имена падали вокруг Фаррелла, пока ему не стало казаться, что они с Джулией стоят, наполовину погребенные шуршащим потоком дробных, мерцающих слогов, медленно растворяясь в скорби древнего царя.

– Вот мои друзья, – произнес Мика Виллоуз. – Вот кто придет за мной.

Фаррелл подумал, что он сейчас опять упадет, но он стоял с сомкнутыми губами и веками, с навсегда закрытым и запечатанным лицом; верхняя половина тощего и плоского тела в разодранной одежде едва заметно покачивалась. Фаррелл негромко сказал:

– Манса Канкан Муса, сэр. Мы отвезем вас домой, если сможем. Скажите нам, куда вы хотите отправиться.

Секунду что-то бурлило и щелкало в сведенном судорогой горле Мики Виллоуза, а затем из него вырвался звук, с каким разламывается надвое дерево

– бездонное, содрогающееся «нет». Черный человек начал выкрикивать одну-единственную фразу, сжимая кулаки и откидывая голову все дальше и дальше, пока Фаррелл воочию не увидел, как воющий стон разрывает, будто когтями, черное тело, пытаясь выдрать ключицы, артерии, локтевые суставы.

– Госпожа, помоги мне! Госпожа, помоги мне! Госпожа, помоги мне! Слова так глубоко утопали в гневе и муке, что Фаррелл сначала счел их арабскими. Мика Виллоуз повернулся к нему спиной и медленно побрел по улице, продолжая страшным криком призывать свою Госпожу, выбивая тяжелый повторяющийся ритм призыва из едва прикрытого одеждой тела, как это делает всякий измученный видениями, беспомощный пророк.

Джулия сказала:

– Прошу тебя.

Фаррелл догнал Мику Виллоуза и, взяв его за локоть, развернул в сторону Мадам Шуман-Хейнк. С помощью Джулии он наполовину подсадил, наполовину занес его в автобус, затолкал на предназначенное для пассажира место и запер дверцу. Джулия забралась назад, встала коленями на откидное сиденье, держа Мику Виллоуза за плечи.

– Куда мы поедем? – спросила она.

– Я знаю только одну Госпожу, – ответил Фаррелл.

И они невысокими холмами поехали к дому Зии с прикорнувшим между ними Микой Виллоузом, которому, судя по его отрывистому лепету, снились арабские сны. Фаррелл начал пересказывать Джулии все, что знал о Манса Канкан Мусе.

– Император Мали, самое начало четырнадцатого века. Тогда это было богатейшее из африканских царств, а Тимбукту – крупнейшим из городов. Ко двору Манса Мусы отовсюду стекались, чтобы учиться, поэты, философы, математики, ученые. Когда он отправился паломником в Мекку, он привез с собой столько золота, что экономической депрессии хватило на целое поколение. Некоторые полагают, что с него и началась легенда о Пресвитере Иоанне – черный христианский император, наилучшмй союзник против турок, оставалось его только найти. Он, правда, был магометанином и к тому времени давно уже умер, а наследник развалил страну как только сумел. Тем не менее одна экспедиция за другой отправлялась на поиски.

Джулия сказала:

– В Лиге Мика носил имя Пресвитера Иоанна. Он был одним из ее основателей.

Мика открыл глаза, улыбнулся им обоим и прошептал:

– Обречены , вашу мать, – и снова уютно углубился в свои давно умершие сны.

– Ну да, эта часть истории мне известна, – откликнулся Фаррелл. – Кроме того я догадался, что как-то приятным вечерком Эйффи дурачилась, пытаясь выкликать кого-либо из прошлого и по чистой случайности наткнулась на Манса Мусу. Но ей достался лишь дух, или душа, называй как хочешь, и он, опять-таки по дурацкой случайности, вселился в тело Мики. Пока я прав?

Ответ Джулии он еле-еле расслышал:

– Это случилось два года назад на Турнире Святого Кита. Гарт еще был королем. Мика вызвал его, и Гарт использовал все нечистые трюки, какие знал, но Мика все равно побеждал. Тогда она и сделала это. Она отнюдь не дурачилась.

Фаррелл потянулся назад, чтобы коснуться ее руки, но рука отпрянула и только крепче вцепилась в плечо Мики Виллоуза.

– Ты видела, как это произошло, – сказал Фаррелл.

Джулия издала звук, с каким разрывается плотная ткань.

– Они бились за корону, так что как это произошло, видели все. Каждый в Лиге знает, что там случилось.

– И никто не желает знать. Похоже, это моя специальность, – Джулия не ответила, и Фаррелл сказал: – А к настоящему времени ничего уже как бы и не было.

– О да, к настоящему времени он сумасшедший и был им всегда. Любого спроси, – голос ее наполняла такая горечь, что у Фаррелла пересохло горло и ему трудно стало дышать. Джулия продолжала: – Он не был сумасшедшим, никогда не был, он и сейчас не сумасшедший. Он любил рисковать, его пожирало

– пожирает – любопытство, и иногда он начинал выкаблучиваться на самом краю чего-нибудь по-дурацки опасного, тогда я пугалась и орала на него, и мы с ним дрались, по-настоящему, как никогда не дрались с тобой.

Фаррелл хотел прервать ее, но передумал. Джулия плакала.

– Но он не безумен. В этом городе, полном безумцев, он, может быть, единственный, кто не безумен.

Когда они подкатили к обветшалому дому на Шотландской улице, Мика Виллоуз без посторонней помощи сошел на панель, осторожно втягивая носом полуночный воздух и улыбаясь удивительно мирной, дремотной улыбкой.

– Ну что ж, – негромко сказал он и тронулся к дому, плывя над травой, будто жираф, каковой являет собой существо сотканное из одних лишь теней. Фарреллу, шедшему следом за Джулией, показалось, что дверь начала открываться прежде, чем Мика постучал.

Она была в коричневом платье, таком же бесформенном как комбинезон, который Фаррелл носил в зоопарке, и еще менее идущее ей: Зия выглядела в нем более толстой и коротконогой, чем была на деле, платье стягивало ее грудь и живот в какой-то валик, похожий на ком картофельного пюре. Но она стояла посреди дверного проема в том спокойном согласии с собственным телом, какое Фаррелл встречал лишь у очень немногих женщин, – тех, кому за всю их жизнь ни на единый тяжелый миг, ни даже в минуты отчаяния и боли не пришло в голову, что они некрасивы. Мика Виллоуз опустился перед ней на колени и заговорил с ней на средневековом арабском, и она ответила Мике на том же языке голосом, вселяющим в душу покой и уверенность. Но что-то поразительно похожее на страх прозвучало в том же голосе, когда она спросила: