Екатерина Кинн - Самое Тихое Время Города

Все, оживленно переговариваясь, рассаживались по креслам и канапе, затем откуда-то из недр дома появился молчаливый официант с птичьим клювом и птичьими ногами. Четырехпалыми руками он толкал перед собой столик на колесиках. Молча расставил на столе бокалы, бесчисленные блюда с закусками (и откуда только для всего этого нашлось место на столике?), а затем безо всякого труда водрузил на стол невесть откуда взявшуюся бочку, после чего откланялся и ушел. Чау-чау перекувырнулся через голову и встал с пола плотным рыжим парнем в камуфляже и берцах.

– О! – потерла руки полная крашеная блондинка царственного вида. – Пиво! О! Рыбка! О, где же сестрица Эвриала?

Словно в ответ на ее призыв из зеркала выступила стройная белокурая красотка в шелковом облегающем платье без рукавов и с разрезом до бедра.

– Ах! – воскликнула она. – Сыр! С плесенью! Пахнет! Какая прелесссссть!

Она потянулась было за сыром, но ее опередил молодой человек в байкерской куртке.

– Спасибо, Алик, – церемонно кивнула Эвриала, принимая тарелочку и бокал и кокетливо глядя на юношу. Агловаль покраснел и отвел взгляд.

Вскоре вошел мужичонка обтерханного вида и, оглядев собрание, начертал странный знак на двери и, потирая руки, устремился к столу.

– Стало быть, все собрались, – довольно бормотал он. – Можно, значит, и кружечку пенного пропустить!

– Ну ежели все, – заговорил солидный и хорошо одетый мужчина без тени, с усами и бородкой по моде начала прошлого века, – так к делу перейдем?

Всеобщие молчаливые кивки.

– Так вот что, господа мои московские обитатели и гости стольного града… Не будет новостью для вас то, что здешний наш город стремительно уходит в иные пространства. По большому счету большой беды вроде и нет. Никуда город не денется. Но некоторые его слои могут оказаться оторваны от остальных и захвачены…

– …ага, влазнями, – хихикнул в пенную шапку над кружкой обтерханный мужичонка. – Влазют отовсюду, потому и влазни, – объяснил он, нимало не смущаясь сверлящего взгляда Елены.

– Именно! – почти благодарно отметил усатый. – И просачиваются они как раз через дыры, которые в нашем городе создаются со скоростью ужасающей.

– Как дырки в сыре, – буркнул кот.

– И ведь ничего не сделать, – проворчал чау-чау.

– Ну не будем так пессимистичны, – отозвался усатый.

– Так вы, Аркадий Францевич, слово-то свое скажите, кто да где да куды бечь, уж мы-то побежим сразу да негодяев к ногтю и возьмем! – засуетился обтерханный.

Аркадий Францевич только покачал головой.

– Что могу я сказать, господа? Мы с вами по крайней мере жили. А те, кто хочет пролезть, не жили никогда, но жить желают. Могут ли они живыми стать или нет – в этом мало понимаю. Но одно ясно: действуют они руками живых, которых каким-то образом подчиняют себе.

– А че, каким образом! – выдал рыжий кот. – Да влегкую! Я тут жил после Питера у одного гота. Он потом, урод, в сатанисты подался. Тогда я от него и слинял. Я что, лох? Он меня чикнет, а я еще не всех кошек в районе отодрал. Пацан все по вампирам тащился, тащился, да и дотащился. В общем, помочь ему с этим делом обещали – чтобы бессмертье там, силу, власть, баб, да еще кровищу пить. Посмотрел я на тех, кто к нему заходил, да тут и думать нечего – неживые они. Одни совсем неживые, другие вроде поживее, но ни одного, чтобы совсем сам по себе. Все как на поводке или внутри пустые и кто-то там совсем другой сидит. Короче, встретил я его потом месяца через четыре, так у него аж тень поблекла, а глаза как окна в выпотрошенных домишках! Однако тушка-то вполне живая, ручонками помахивает, так и чикнуть еще вполне может. А, и клычки во рту прям как мои! – Кот оскалился. – А че, я ему на штаны нагадил и дал деру!

– Джу, ты язык-то попридержи! – дернула кота за хвост Елена.

Кот картинно сел.

– Я куртуазен, когда надо, – пригладил он вибриссы. – Короче, людишек они как дома потрошат, и что в них влазит – одному Богу-Котцу ведомо. Словно на иглу содят.

– А где все это?

– А я что, следил? – резонно отозвался кот. – Я не герой. Герои быстро кончаются. Одно скажу: многовато их стало. Словно кто нарочно их лепит. Как бы не вышло чего, етить вашу коть-мамашу…

– Джедай!

– Молчу, молчу…

– Пока могу предложить только плотно отслеживать ситуацию. – Чау-чау снова перекувырнулся через голову и стал собакой.

– А я вот кувыркаться не буду, – обиженно-надменно заметил Джедай.

– А ты все равно не можешь, – отбрехнулся Джек. – Возьму Кобеликса с Остервениксом, и будем отслеживать – откуда берутся, куда уходят. Их не спутаешь, за ними не то тень, не то запах, не то ощущение. – Джек скривился, словно в рот ему попала какая-то гадость. – Тянется, как… сопля какая-то, будто кто их на поводочках водит…

– Мы, – вступила в разговор девушка с хвостиком, – мы можем попросить кошек… Раз уж мы живем в этом городе, хотя родом и не отсюда. Мы ведь должны, правда?

Сиамец совсем по-человечески, царственно кивнул.

– Хтелосссь бы скасать, – пропищал большой серый крыс, поднимая переднюю лапку с розовенькими пальчиками.

– Говорите, сударь мой, – сказал Аркадий Францевич.

– Многхо чушшшшших кррррыс. Оччччень большшшшие. Тени чужшшшие. Глаза крррасные. Ходят с подкормышшшами.

Сиамец мгновенно, как пружина, распрямился. Глаза его сверлили крысу. Кэт еле слышно ахнула.

– Племена будут следить?

Крысы кивнули. Бурый покосился на кота и нервно дернул хвостом.

– А вы со мной, Михаил, – кивнул Аркадий Францевич угрюмому парню в кожаной куртке с маузером и Агловалю. – Поспрошаем старую агентуру с Хитровки. Призраки много знают, много видят. И меня небось не забыли, – усмехнулся он.

– Да уж, – буркнул Михаил, – вас вся преступная шушера как черт ладана боится…

– «С нами Бог и два милиционера», – хихикнул любитель пенного. – Вы того, по ниточкам за подкормышами-то, откуда тянутся… И башню, башню ищите.

– Какую? Какую башню? – встрепенулась Елена.

– А я что? Я ничего, вы того, ищите, – затараторил тот, удаляясь в тени и растворяясь в них.

– Опять смылся, – хихикнула Эвриала. – Пустил ежа под череп – и привет…

– Кстати о башнях, – взяла слово Елена. – Вот.

Она достала из-под стола завернутую в упаковочную бумагу картину. Вспорола упаковку и веревку острым алмазным ногтем и, нетерпеливо ободрав бумагу, повернула картину лицом к собранию.

– Ничего не напоминает?

На картине сходились на углу три московские улицы. И в их перекрестье проступала другая Москва, она проступала и на улицах – но гораздо слабее, словно бы в этой точке сходились несколько разных пространств одного города.