Елена Лобанова - Без Предела

Даэрос не подозревал, что учиться сдержанности ему придется так скоро. С одной стороны, Великий Открывающий продолжал пребывать в дурном настроении и не собирался интересоваться деталями безобразной выходки. Он хотел втолковать двум горе-шаманам, в чем они были неправы в общем, а не слушать их пояснения о том, для чего у Жры на лбу красуется утиный манок. Оказалось, что удача на него должны была реагировать не хуже утки. Но с другой стороны, Полутемный не утратил природного любопытства, а хитрые вывихи сознания художника были не менее загадочны, чем тайна Оплодотворительниц. Или — чем большая говяжья кость, увитая кружевами. Этот предмет Жры тискал на протяжении всей обвинительной речи Открывающего и смущенно теребил на нем кружавчики. Ситуация теряла всякую серьезность, по крайней мере, для Даэроса. Мосол он у Жры отобрал, а на риторический вопрос "Что это за безобразие?" получил развернутый ответ Сульса. Перед самым началом камлания шаманы хватились важного предмета — била. Так увлеклись амулетами, что совершенно запамятовали о том, что в бубен полагалось стучать чем-нибудь большим и страшным — лучше лопаточной костью дикого зверя с выжженными на ней заклинаниями. На такие изыски времени не осталось, к тому же Жры хотел что-нибудь красивое — от несчастной любви его ничем так и не оберегли. Обошлись большим коровьим мослом, а на красоту неизвестная Темная доброжелательница пожертвовала кружевную ленту. Чья это лента, добровольные помощники Сульса так и не сказали. Но орк с живописцем единогласно утверждали, что Таильмэ просто очень стеснительна.

Только когда молодой шаман в сопровождении Великого Шамана появились на драконьей площадке, им стала понятна редкостная услужливость Темных. На камлание явились посмотреть все, кроме стражей проходов. Даже Правительница Инэльдэ пришла. По этому поводу художник пребывал в эйфории и выпадать из такого блаженного состояния не собирался.

Даэрос тщетно пытался доказать Сульсу, что дело было вовсе не в его таланте, а в азарте Темных. Он даже пообещал "наградить" его кружевным мослом по голове, если в следующий раз Оружейник сотворит что-нибудь без разрешения. И вот тут-то Сульс и довел его до тихого бешества. Этот новоявленный адепт шаманизма заявил, что разрешение он получил от Правительницы, а раз такового недостаточно, то он "вообще не понял, кто здесь главный". То есть, сделал вид, что напрочь забыл кто для него, Сульса, главный и к кому он нанимался на службу. Наглый живописец, как бы между прочим, причислил себя к подгорным подданным Амалироса. Разъяснять ему кто главнее — Амалирос, Даэрос как родственник Амалироса или Инэльдэ, и как они делят власть, Ар Ктэль счел ниже своего достоинства. К тому же это было бесполезно: после такого массового внимания к его персоне Сульс был в восторге от себя, своих творений и вполне уверился, что он — гений. А раз так, то никакие Открывающие, Закрывающие и Амалиросы не могут рассчитывать на его внимание к их суетным мелким делишкам. Одним словом — зазнался. Окончательно.

Даэрос не был, как Нэрнис, специалистом по тонким человеческим переживаниям и душевным завихрениям. Но с подобными оголтелыми творцами сталкивался. Слава Создателю — не лично, но и не личного знакомства хватало, чтобы понять, откуда такой не-Светлый ветер дует. Что в столице Империи, что в крупных городах — везде имелись свои творческие личности, которые требовали уважения к себе и своему сумасбродству. Конечно, до Сульса им всем вместе взятым было далеко. Они жаждали общественного одобрения, а Сульс каждый день одобрял себя сам. Восторженные вопли тысячи Темных лишь увеличили его самомнение. Но все-таки он, так же как и его собратья по творческим потугам, пользовался попустительством, которое выражалось в сакраментальном "художника может обидеть каждый". При этом подразумевалось, что ранимых творцов обижать нельзя.

Сами художники обижались далеко не на каждого. Мнение селян и средних горожан их не интересовало. Случись какому-нибудь пастуху столкнуться с творцом на природе, и он до припадка мог бы доказывать, что их лучший бык-осменитель никогда не был лиловым, не летал вверх ногами и вообще, его сын палкой на песке лучше рисует. Плевок в сторону мазни от этих граждан списывался на узость мышления и отсутствие образования. Те, у кого образование и вкус были, благоразумно помалкивали. Спаси Создатель заикнуться, что художник — бездарь. Толпа бездарей, изображающих из себя высоких ценителей, немедленно заклеймит позором: и художника порицатель обидел, и мыслит примитивно, и вообще ничего в искусстве не понимает. Вот и созерцали нормальные жители Империи сомнительные шедевры молча, иногда задаваясь вопросом: а, может, это я один не вижу красоты в разноцветных брызгах и кляксах? И почему этот произвольный набор пятен — "Портрет Императора"? Даэрос подозревал, что и сам Император, боясь прослыть примитивным, испортил стену своей летней резиденции в Намире, скрепя сердце. Ар Ктэль это творение видел и даже слышал мнение "ценителя": мол, художник именно так представлял себе внутренний мир главы Империи. Повелитель Амалирос за подобное видение отправил бы художника туда, где всегда темно — на глубинные выработки.

Но людей по-прежнему не смущало то, что даже самые сведущие из них не всегда могли опознать "руку мастера". Ничего удивительного — некоторые мастера творили ногами. Тоже — оригинально. А один творец привлек к творчеству свинью — та очень любила валяться и елозить по грязи дни напролет. Он перемазывал хрюшку красками, и она наелозила ему шедевров на целое состояние. Правда, этот честный малый еле ноги унес на Архипелаг, когда раскрыл тайну своей и свинской творческой жизни. Но даже такое посрамление ценителей не отвадило их от восхваления очередных гениальных творений.

По сравнению с хаотической мазней столичных оригиналов, прочие попытки рисования выглядели на порядок лучше. Нельзя было сказать, что художник хотя бы не попытался изобразить нечто внятное. Однако, от попытки до результата — пропасть, а творцы очень быстро переводили себя в разряд гениев. И так же как Сульс, не задавались вопросом: а не обидел ли я кого-нибудь?

Самих обиженных художниками как-то никто не учитывал. Даэрос лично знал нескольких пострадавших. Нофер Руалон обрел при помощи Сульса монстроподных предков и себя в образе чудовища. Таильмэ еще не знала, что она обижена пупком Жры у себя во рту, но незнание не отменяло самого факта. Этот факт обещал рано или поздно обнаружиться и создать новые проблемы. Жры не мог понять, насколько и где он обижен, поскольку его уровень восприятия искусства был сродни уровню тех самых ценителей. Сульс сказал, что он — художник, и Жры поверил ему как младенец няньке. Данный акт творчества Даэрос записал в разряд особо тяжких преступлений — Сульс духовно изувечил Жры, пользуясь доверчивостью жертвы. О последней выходке с шаманством и говорить нечего. Считая себя творческой личностью, Сульс полагал, что может позволить себе если не все, то очень многое. Если так пойдет и дальше, то дело кончится плохо. От такого бубна с таким билом и летающими ножами недалеко до появления в обществе с напомаженными губами и на ходулях или — до битья посуды в разгар творческого кризиса.