Николай Князев - Владигор. Римская дорога

Гордиан так побледнел, что Юлия невольно спросила:

— Что случилось, Марк?

Он не ответил, бросил свиток на землю, и тот, по-змеиному шурша у его ног, сам стал сворачиваться. Гордиан стоял не двигаясь. Свиток свернулся полностью, и теперь ничто не намекало на его чудовищную длину. Гордиан, поколебавшись, вновь поднял его и размотал. Таинственные предсказания исчезли — перед ним были стихи, хорошо знакомые каждому повесе. Гордиан неодобрительно покачал головой:

— «Наука любви» Овидия — это вовсе не та книга, которую я бы посоветовал читать юной девушке.

Юлия покраснела до корней волос.

— Разве ты сам никогда не вел себя дурно?

— Да, прежде. Но я стараюсь исправиться.

— Ты знаешь, что римляне называют тебя Гордиан Благочестивый? — Она посмотрела на него в упор.

В ее поведении было что-то вызывающее. Но он не мог понять что. Ему хотелось спросить, видела ли она лишь текст Овидия или свиток и перед нею разворачивался бесконечной лентой, сообщая и ей удивительные, тревожащие душу предсказания. Но он боялся спросить. Ибо был почти уверен, что она знает тайну свитка. Он почувствовал, что щеки его горят и он вслед за Юлией краснеет, как мальчишка, сам не зная почему.

А она как будто не замечала его смущения. Или ей нравилось, что он так неловок и смущается при каждом слове? Зато она так уверена в себе.

Столько лет Мизифей старался не вспоминать об этом…

После воцарения Элагабала Мизифей спешно уехал из Рима. Лишь только он увидел выставленный на алтаре Победы портрет нового императора, так сразу и понял, какие несчастья ожидают Рим. Элагабал был изображен в шелковом, расшитом золотом жреческом одеянии, доходящем до пят, по финикийской моде, в высокой золотой короне, на шее висело множество ожерелий, лицо было набелено, щеки нарумянены. Черные насурьмленные брови приподняты, как у женщины, что стремится очаровать мужчину. Отъезд Мизифея напоминал бегство. Сидя на своей маленькой вилле в Кампании и получая из Рима сведения о безумствах нового императора, он мог бы радоваться своей предусмотрительности, если бы эти известия не свидетельствовали об отсутствии всякой меры в разврате и глупости властителя. Даже сообщение о смерти Элагабала не принесло радости. Преторианские гвардейцы убили его, швырнули тело в клоаку и возвели на трон другого. Не понравится новый — убьют и его и отдадут власть следующему кандидату, который пообещает им более щедрые подарки и более высокое жалованье.

Мизифей хотел возвратиться в Рим, затем раздумал. Хотел написать письмо новому императору и опять же раздумал. Целыми днями бродил он по окружающим виллу оливковым рощам или между бесконечных грядок фиалок и роз. Но в этом благоухающем огромном саду Мизифей не находил себе места. Ему хотелось сделать что-нибудь важное, но он не ведал что…

Однажды утром он проснулся с ощущением, что решение найдено. Оно было простым и ясным, как глоток воды или глубокий вздох во время пробуждения. Мизифей облачился в белую тогу и велел рабу вести за ним шесть белых ягнят, предназначенных для жертвоприношения. Храм Минервы располагался на горе, и в этот час в нем никого не было, кроме жреца, который совершил жертвоприношение и сообщил Мизифею, что его жертва угодна богине. Тогда ему было дозволено войти внутрь. Мизифей накрыл тогой голову и предстал перед золоченой статуей. Вслух, как и положено римлянину произносить молитву, он попросил богиню о сокровенном. Пусть она сделает так, чтобы Римом отныне правили умные и добродетельные правители, которые бы жаждали мудрости, а не крови.

Он вышел из храма с сознанием исполненного долга. Всю дорогу было легко ему идти, будто летел он на крыльях, не касаясь земли… Но лишь переступил порог своего дома, как понял, что его просьба — глупость, ребячество, боги не обязаны устраивать дела смертных… Надо было бы попросить что-то иное. Но что — он так и не смог придумать. Последовавшие за жертвоприношением дни он провел в странной тоске и смятении, ждал чего-то и в то же время ни на что не надеялся. Наполовину грек, он был склонен к фантазиям, наполовину латинянин, он тут же в этих фантазиях сомневался.

Однажды, возвращаясь из Неаполя с новыми свитками, присланными из Рима, он увидел сидящую на придорожном камне женщину, — бросив на нее взгляд, он заметил, что она молода и красива и что ее стола из тончайшей белой ткани, которая очень дорога и редка и которую привозят издалека, с Востока. Поверх столы была накинута легкая бледно-голубая палла, прикрывавшая ее чудесные золотые волосы. Поначалу он подумал, что женщина, должно быть, чужеземка, ибо такие золотые волосы среди итальянок — большая редкость, но, присмотревшись, решил, что ошибся. Черты ее лица были абсолютно правильные, будто выточенные резцом совершенного мастера, и казались такими знакомыми. Может быть, он видел прежде мраморный портрет этой женщины, а теперь она сама сидит на придорожном камне, дожидаясь его, Мизифея. Что незнакомка ждала именно его, у Мизифея не было никакого сомнения. Он остановился. Она смотрела на него странными светлыми глазами, которые слегка светились изнутри. Эти глаза его просто околдовали.

Она заговорила с ним первая.

— Мне понравилась твоя просьба, Мизифей, — проговорила она с улыбкой. — Право же, редко приходится слышать такие слова. Не то чтобы они особенно мудры. Думаю, что ты мог бы сказать и что-нибудь более оригинальное. Но меня поразила сила твоего чувства. Люди давно ходят в храм лишь по обязанности, их губы бормочут молитвы, а разум занят совершенно иным. Даже жрецы не думают о богах, когда посыпают жертвенной мукой голову принесенного на заклание ягненка. Они думают лишь о том, какую часть туши им доведется съесть, а какие куски сжечь, чтобы боги могли вдохнуть аромат жареного мяса.

Он слушал ее и не знал, что думать. Откуда она знает о его просьбе? И кто она такая, эта женщина в безумно дорогом платье, сидящая на придорожном камне? Где ее рабы? Где носилки? И куда она идет?

— К тебе… — отвечала она так, будто он задал этот вопрос вслух, и поднялась с камня.

Он не знал, что сказать в ответ, пробормотал лишь, что дом его весьма скромен, чтобы принять такую высокую гостью.

— Для меня любой человеческий дом скромен, — отвечала она, и он почему-то не счел ее ответ дерзким.

Потом в триклинии она возлежала на ложе напротив него, и раб-разрезальщик, накладывая на серебряное блюдо куски мяса, бросал на странную гостью удивленные взгляды. Он заметил, что, беря чашу с вином, она не отливает из нее несколько капель в жертву богам, а пьет сразу. Раб бросил вопросительный взгляд на Мизифея, но ничего, разумеется, не сказал.