Колин Мэлой - Империя Дикого леса

Волна двинулась дальше. Она судорогой прошла по пенящимся водам реки Колумбия и грозными бурунами разбилась о корпус четырехмачтового корабля, плывущего в океан. Судно опасно накренилось, по палубе испуганно забегали моряки, пытаясь удержать курс. В темной глубине трюма от беспокойного сна очнулась, ахнув, юная черноволосая пленница.

Она стремительно поднялась, ощутив нечто — не просто внезапный удар волны о корабль, но что-то совсем иное, словно вместе с волной до нее докатился крик, словно каждый листок, каждая ветка, каждый стебель и лепесток в лесу взывали о помощи.

Пленница широко распахнутыми глазами уставилась во тьму за решеткой иллюминатора.

— Она вернулась, — произнесла девочка.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать вторая

Сказ о сыче

Жил да был в лесу сыч.

Птицей он был тихой, любил держаться в стороне ото всех. Считал себя везунчиком, потому что жил в довольно спокойной части леса, да и соседи редко ему докучали. Как и положено сычам, днем спал в уютном гнезде, которое устроил в дупле старого дерева, расколовшегося пополам во время грозы лет двенадцать тому назад. Дупло стало для стареющего сыча отличным домом.

У него были родственники, которые жили в более густонаселенной части леса и постоянно приставали к нему с просьбами переехать к ним, уверяя, что сычу, в его-то преклонном возрасте, не помешало бы иметь поблизости помощников. Но для него эти просьбы звучали так, будто он не в состоянии позаботиться о себе, и были обидны. Очень, очень обидны. Поэтому он оставался здесь, в самой отдаленной части леса, в тихом и уютном дупле, и только еще упорнее следовал своим дневным и ночным привычкам, соблюдая ежедневные ритуалы.

Каждый день он спал до захода солнца и просыпался лишь с наступлением сумерек. Каждую ночь деловито прибирался в дупле, а потом направлялся за завтраком, который по расписанию был, как и у всех сов, ночью. Однако вместо того чтобы тратить кучу энергии, летая по лесу в поисках пищи, этот сыч просто вылезал из гнезда, спускался ниже по дереву фута на три, усаживался на одну из уцелевших веток и проводил так оставшиеся часы, наблюдая за землей. Временами в поле его зрения попадал бегущий мелкий грызун, тогда он расправлял свои потрепанные ветрами крылья, резко слетал вниз и хватал его, чтобы съесть на обед или ужин, в зависимости от времени ночи. Но чаще всего он просто сидел там и глядел на землю.

Когда первые лучи рассвета будили ранних пташек, отражаясь в словно бы вощеных листьях гаультерии, сыч зевал и поднимался наверх, в свое дупло, где с довольным видом делал себе кружечку горячего шоколада, удобно устраивался с книгой в маленьком кресле у камина, а затем отправлялся вздремнуть.

Так и протекала жизнь старого сыча без всяких треволнений, пока как-то раз, когда он по обыкновению нес свою вахту на ветке, спокойно оглядывая темный подлесок в поисках грызунов, ветка не закачалась легонько, извещая, что что-то или кто-то примостился рядом с ним.

Он оглянулся и увидел белку.

— Уходи, — сказал сыч.

— На что ты смотришь? — спросила белка.

— Ни на что, — ответил сыч, не желая вступать в разговор. Ему нравились уединенность и одиночество, и он желал, чтобы белка отнеслась к этому с уважением.

Та склонила голову набок:

— Ни на что? В смысле, ни на что?

— Ни на что, — повторил сыч, — а теперь оставь меня в покое.

Белка не сдвинулась с места, продолжая смотреть на сыча так же, как тот смотрел на землю внизу.

— Ты все еще здесь, — заметил сыч через какое-то время. Белка и впрямь сидела рядом.

— Как у тебя это получается? — спросила она.

— Что получается?

— Просто сидеть, уставившись в землю. Тебе разве не скучно?

— К твоему сведению, я охочусь, — заметил сыч. — Охочусь на маленьких пушистых зверьков, которых можно съесть. И ты вполне подходишь под это описание.

— Это что, угроза?

— Просто мне бы хотелось остаться в одиночестве, вот и все, — глубоко вздохнув, сказал сыч.

— Понятно, — ответила белка.

Еще какое-то время они посидели в тишине, и сыч продолжал глядеть на землю. Ему не нравились ссоры и конфликты, этому старику, потому он предпочел просто притвориться, что белки тут нет. Он мог бы выполнить свою угрозу и съесть ее, но, уж такое дело, не нравились ему белки на вкус, да и зверек был, по правде сказать, слегка великоват для него. В молодости он бы еще задумался, но сейчас однозначно предпочитал легкую охоту на мышей и прочих мелких грызунов.

— Можно вопрос? — подала голос белка.

— Что? — раздраженно спросил сыч. Ему подумалось, быть может, если немного поболтать с ней, он скоро удовлетворит ее любопытство, и та оставит его в покое.

— Тебе не кажется, что в жизни должно быть что-то большее? В смысле, большее, чем просто сидеть на ветке в ожидании, что еда сама пробежит мимо?

— Что ты хочешь сказать? — спросил сыч. Притворяться, что белки рядом не было, становилось все труднее.

— Ну, просто как-то странно тратить короткий срок, отмеренный нам на земле, заботясь только о том, чтобы набить брюхо, и даже не задумываясь ни о чем более глобальном.

Сыч немного подумал, а затем ответил:

— Как по мне, так это неплохо, — и, подумав еще, добавил: — Очень даже хорошая жизнь.

Белка покачала головой.

— Но ведь перед нами же целый огромный мир! Наполненный загадками и ужасами, грустью и радостью. А что делаешь ты? Ночь за ночью сидишь на этой старой ветке, уставившись в землю, и ждешь, пока не пробежит мышка, — белка протянула к нему лапки ладонями вверх и потрясла ими. — Разве тебе, ну, не хочется большего?

— Пожалуй, я над этим не задумывался, — ответил сыч, — а теперь, если ты не возражаешь, мне бы хотелось…

— Погоди! — остановила его белка. — Можно, я тебе кое-что покажу?

— Нет, — отрезал сыч.

— Ой, да ладно тебе! — воскликнула белка. — Это займет всего пару секунд!

Сыч бросил на свою соседку по ветви тоскливый взгляд и ничего не ответил. Белка, видно, решила, что молчание — знак активного согласия, подняла указательный палец, а затем спрыгнула с ветки и растворилась в лесу.

«Хм», — подумал сыч. — «Как просто все оказалось».

Он снова вернулся к разглядыванию земли — темного покрывала, сплетенного из листьев папоротника и побегов плюща, — в надежде, что обед не заставит себя долго ждать. Какое-то время он сидел так, и мысли почти не возвращались к белке и странному вопросу о его, сыча, в общем-то, простой и довольно скромной жизни. Зачем ему хотеть чего-то большего? Разве у него уже не было всего, что ему требовалось? Разве не находил он особое умиротворение в том, как изо дня в день, от вечера к вечеру, жизнь его повторяется примерно по одному и тому же кругу, и ее безмятежность нарушается очень редко — например, белкой, отвлекающей от ночного бдения? Но вот что странно, чем больше он размышлял над этим вопросом, тем больше видел несоответствий в своей извечной логике. Быть может, белка была в чем-то права…