Елизавета Дворецкая - Чары колдуньи

Чужая незнакомая баня, чужие лица вокруг… Здесь надлежало появляться на свет только внукам Мстиславова рода — здесь живут их родные чуры, покровители и защитники. Ей и ее младенцу они не помогут, она здесь чужая… Одно неверное движение — и она полетит в Огненную реку… ту самую, что сейчас бушует вокруг нее и раздирает ее тело когтями боли…

Кто-то сжимал ее руки, кто-то наклонялся над ней, но она не могла разобрать лиц в темноте бани, перед глазами плыли огненные круги. Но одно лицо вдруг бросилось в глаза очень ясно — она узнала его и вскрикнула от облегчения, поняв, что боги исполнили ее мольбы, послали ей помощь и теперь все будет хорошо!

— Выйду из дверей дверьми, из ворот воротами, пойду в подвосточную сторону, — приговаривал знакомый голос, и Дивляна видела, как знакомая фигура ходит вокруг нее по солнцу, постукивая в кудес и показывая дорогу тому, кто шел в мир. На голове ее возвышались оленьи рога — торжественный убор Небесной Елени, надеваемый только в самых важных случаях, вроде призыва нового солнца на Коляду. — В подвосточной стороне река текет, пошла река лесами, горами, пеньями, кореньями, прошла — ничего не задела. Как река прошла, не задела ни пеньев, ни кореньев, так и у внучки Дажьбожьей Дивомилы шел бы сынок своей дорогой, ни жил, ни суставов не задевал!

— А вот и головка показалась! — вдруг раздался рядом бодрый голос, уже другой, но тоже знакомый.

Дивляне сразу стало еще легче, радость вскипела светлым ключом — теперь она везде — и на Той Стороне, и на этой — была окружена близкими, надежными людьми, которые не дадут пропасть ей и ее детям, отгонят от них все злое и враждебное. Она стояла на тонком мосту из ломких калиновых веточек, а внизу бушевала Огненная река, но ей сразу с двух сторон протягивали руки — бабка Радогнева из Нави и воеводша Елинь из Яви, — чтобы дать опору и помочь перебраться благополучно.

— Золотые запоры, отопритеся! — заклиная, требовательно выкрикивала бабка Радуша, чей голос сопровождался резким стуком кудеса. — Золотые Ворота, отворитеся! Лада-Матушка ворота отмыкала, внучке Дажьбожьей Дивомиле младенца в белый свет выпускала! Отпирайте, отпирайте! Отворяйте, отворяйте! Идите, идите!

— Пришли, пришли! — ответили ей иные голоса, десятки, сотни, повторяющиеся эхом друг за другом, — голоса всех, чья кровь текла в новорожденном внуке Дажьбога.

— Жив, жив малец! — донесся голос воеводши Елини, гораздо более ясный. — Чур, чур, чур!

И тут же послышался чей-то тонкий голосок, будто замяукал очень маленький котенок. Звук отражался от небес, распространяясь по Яви и Нави. На миг все образы и звуки пропали в черной бездне, остался только этот тонкий голосок, точно нить, по которой Дивляна шла из Нави назад в Явь. Она очнулась, мир вокруг уже почти принял привычные очертания. Но тонкий голос не смолкал. Он звучал на этой стороне.

Приоткрыв глаза, при свете нескольких лучин в полутемной бане она различила возле лавки знакомое лицо Елини Святославны, но все расплывалось, лицо окружалось сиянием, и казалось даже, что это скорее призрак, но живая влажная рука сжимала ее руку.

— Сын у тебя, слышишь! — Елинь Святославна склонилась к ней.

Дивляна только шевельнула веками. Придя в себя, она подумала, что старая воеводша ей мерещится, потому что она так же, как и бабка Радогнева, помогавшая ей с Той Стороны, не могла оказаться здесь, в Коростене. Но ведь она уже очнулась. Она лежит в Мстиславовой бане, рядом Снегуля, Милянка, сама старая княгиня, не так давно принимавшая роды у Чтиславы, и… Елинь Святославна, живая, никакой не бред и не морок. Но сейчас у Дивляны не было сил даже задать вопрос, как та сюда попала. Слышался плеск воды, приговор Елини, обмывавшей младенца. Вода — в земь, дитя — в рост! Чур, чур, чур! Как с гуся вода, с камня струя, прочь худоба, прочь хвороба! Чур, чур, чур…

Вот все и случилось. У нее родился этот ребенок… мальчик… тот, которого она ждала… и которого ждал с ней ее муж Аскольд…

Как вода и пламень, ее переполняли разом счастье, облегчение — они были связаны с этим крошечным существом, которое Елинь Святославна вытирала, готовясь передать матери, — и горе, ужас перед будущим, связанные с событиями, происходящими далеко, но важными для нее и ее детей… теперь уже двоих. Она хотела заплакать, но не было сил, и она только отвернулась, прижалась щекой к влажной от пота подушке.

— Принимай удальца! — Елинь Святославна положила к ее груди ребенка, завернутого в рубашку Аскольда. Дивляна узнала рубашку мужа, которую сама шила и вышивала. Ее она не брала с собой — это Елинь Святославна догадалась привезти.

Она приподнялась и схватила ребенка, будто жестокая судьба могла вырвать его из рук прямо сейчас. Посмотрела в красное сморщенное личико и засмеялась от счастья. Все-таки он был, он лежал у нее на руках, они оба живы вопреки всем проклятьям! И Дивляна вдруг ощутила огромную силу, будто с появлением этого беспомощного создания сама она стала вдвое, втрое больше и сильнее. Она сделает все, чтобы бéды не достали ее ребенка, она сможет!

Приложив сына к груди, Дивляна наконец подняла голову и попыталась плечом убрать с лица мокрые от пота пряди волос. Елинь Святославна помогла ей — рука старой воеводши дрожала.

— Откуда ты здесь? — слабым голосом спросила Дивляна.

— Оттуда! — Старуха устало присела на край лавки и сложила наконец руки на коленях.

— Это… правда?

Елинь Святославна поняла, о чем она спрашивает, и промолчала. Но Дивляна сама увидела, что на старухе «печальная» сряда, которую носят сразу после смерти ближайшего родича.

Дивляна опустила глаза к личику ребенка, будто надеялась в этом зрелище обрести силы. Все было ясно.

Издалека донесся вопль — Ведица все так же оплакивала брата. Она еще не успела проститься с мертвым за то время, которое потребовалось Дивляне, чтобы дать жизнь новому живому. Да, женщины не обманули, во второй раз и впрямь получилось гораздо быстрее. И Дивляна не смогла сдержать счастливую улыбку, хотя вот только что сама была готова кричать от горя. В душе вспыхнула гордость: она со своим делом справилась быстрее Ведицы. А значит… она справится и дальше.

— Слава Макоши, что все обошлось! — Елинь Святославна погладила ее по волосам. — Крепенький мальчонка, даст Макошь… все будет ладно.

— Вот как бывает! — подала голос Снегуля, собиравшая окровавленное белье. — Один ушел, другой пришел! Одного боги взяли, другого взамен дали! Пусть будет еще лучше!

Дивляна пыталась бросить мысленный взгляд вперед — и увидела такую длинную и трудную дорогу, что предпочла закрыть глаза. Она не знала, не могла предугадать, что теперь будет с ней и ее детьми. Но мальчик, сын, лежал у нее на руках, жадно сосал, будто знал, что ему нужно набираться сил как можно быстрее. И с ним она чувствовала себя вдвое сильнее, чем была раньше.