Кэролайн Черри - Эльфийский Камень Сна

— Барк, что люди говорят обо мне? Сейчас. Повсюду. Скажи мне правду, даже если она горька. Что они думают обо мне — крестьяне, ткачи, стража? Что я за господин?

Барк замер, словно его пригвоздили к камню, словно то безмолвие, о котором он говорил, окутало их обоих.

— Господин, я — твой человек. И все это знают. Что станут они говорить мне? Но у меня есть родня в деревне — близкие матери. Они приходятся родней и Доналу. А в оружейной тебя ругают иногда, как люди ругают тяжелую работу, но, господин, они верны тебе. И говорят, что ты обладаешь Видением. А крестьяне говорят, что земля никогда еще так хорошо не плодоносила, и что после войны ее словно зачаровали. И они выставляют плошки с молоком, чего раньше никогда не делали, как говорят старухи, но это надо для того, чтобы удержать волшебные народцы на своей стороне. Чтобы они сражались за нас.

— Плошки с молоком, — Киран изумленно рассмеялся, отступил на шаг и вновь повернулся к Барку. — Да, я видел тех, кто любит молоко.

— Это — мелкие твари, — заметил Барк с непререкаемым видом.

— К ним я не испытываю доверия, — рассмеялся Киран, ибо он напугал Барка. — Да. Кое-кому из них я не верю.

— А может, и напрасно, господин. Отец мой знавал таких.

— Значит, ему грозила опасность. Я не верю никому из мелкой нечисти. У нас тут всякие водятся. Русалки. Фиатас. Они ловят в свои сети не только мух. Они опасны.

— И все же, господин, поля процветают благодаря им. Земля выжигается ровно и каждый год приносит урожай, и нет зерна, чтоб не давало всходов, и яблони растут как сорняки. Все эти годы деревья плодоносят раньше срока, и дождь не льет на сенокос, а проливается лишь в посевную. Там, где были черные пожарища, уж через год скот и лошади ходят по колено в траве. Сказать ли, что говорят крестьяне, господин? Что ты скор на суд, но справедлив, что от тебя ничего не скрыть, что стоит тебе взглянуть на человека, и он вспоминает обо всем сделанном им зле, даже если оно было лишь в его помыслах. Так два соседа, поспорившие в Банберне, предпочли уладить все между собой и не идти в суд: соседи говорят, что им стало стыдно за все совершенные за жизнь проступки. Так говорят. Говорят, что лошадь не охромеет, пересекая твои владения, а корова принесет двойню; что молния разворачивается в небе и поражает Ан Бег, минуя твои владения… так говорят. Короче — да, ты любим, господин. Неужто ты никогда не замечал этого?

Свет померк в глазах Кирана, потемнели краски. И легче ему почему-то стало смотреть вдаль, ибо камень пронзил его грудь жалом первозданной волшебной зелени.

— Господин? — спросил Барк.

Киран заплакал. Он не мог объяснить, почему, и лишь ощущал холод и одиночество, такое же страшное одиночество, как тогда на поле перед воротами. Ему стало трудно дышать, словно он прощался навеки с кем-то любимым, такой пронзительной была эта боль.

— Это все сказки. Трава всегда растет.

— И все же, — ответил Барк. — Это правда.

Киран задрожал от безысходности.

— Во мне течет кровь Ши. Об этом говорят?

— О да. И об этом тоже.

Киран скрестил на груди руки.

— Они догадливы. Ты — моя правая рука, Барк. И не страшит тебя быть правой рукой Ши?

— То же было с моим отцом, — ответил Барк.

Киран удивленно взглянул на него.

— Он многое рассказывал мне, — продолжал Барк. — Разве ты не знал? Он служил Кервалену, а тому тоже сопутствовала удача, и он обладал Видением. Спроси у Ризи. В его горах о нем рассказывают много разного.

— Присматривай за Мев и Келли, — хрипло промолвил Киран. — Передай Ризи и Доналу — пускай следят за каждым их шагом. Постоянно.

— И это предупреждение Ши… господин, в жизни всегда полно опасностей. Или сейчас их стало больше, чем обычно?

Киран выдавил из себя смешок.

— Возможно, нам и сопутствовала удача. Но в дальнейшем она будет зависеть только от нас самих. Не забудь поговорить с Ризи и Доналом. Скажи… скажи, что я полагаюсь в этом деле на них, — смех оборвался. Он оглядел со стены свои владения, и краски их поблекли. Мгла опустилась на землю, и странный лес окружил его. Повсюду — к северу и западу лежала тень, а к югу и востоку он ничего не видел.

«Лиэслиа!» — воскликнул он в душе. Но лишь эхо откликнулось ему, да поступь лошади и приглушенный звук копыт. Но тени сгущались, мешая ему что-либо различить, и, завихряясь, окутывали холмы.

— Ризи и Донал не подведут тебя, — ответил Барк, не видевший того, что омрачало Кирана. — И я тоже буду за ними присматривать.

— Да, сделай милость, — он взглянул на Барка, отвлекаясь от того, что предстало перед его взором. Нащупав крепкое плечо Барка, он оперся на него.

— Господин, — пробормотал Барк и поклонился. Киран пошел прочь. Ему не нужно было преклонение, он нуждался в дружбе, в братстве, в чем-то давным-давно потерянном. Но больше у него не было друзей, ни одного, кроме Бранвин, но даже между ними пролегла глубочайшая пропасть. Он служил своему королю, у него был здравствующий брат — но никто не хотел его видеть. Он как саваном был окружен туманом.

Так вот как уходили эльфы, рослый волшебный народ, Вина Ши. Грусть охватывала их, ибо они не подходили миру, и они начинали таять, с каждым поступком исчезая все больше. Смерть не могла прикоснуться к ним. Как к Лиэслиа, сердце которого он носил.

Такова была его участь. Он был один, и лишь несколько ярких звездочек освещало его жизнь — Бранвин, Мев и Келли, да то, что он в уповании своем называл дружбой страшась предательства; но слишком большие надежды он возлагал на все это. Он чувствовал, как горит камень на его груди: он был обречен видеть, пока носит его, а все, что он видел, было безрадостным к безнадежным.

Черные голые деревья, выглядывавшие из мглы, уступили место еще более странному пейзажу — абрисам холмов, залитых светом эльфийской луны. Воды реки здесь были чисты, и Финела с легкостью перескочила их и ровной поступью пошла дальше. Здесь были изгороди из камня и жердей и аккуратные поля и пастбища, никогда не знавшие войны. У дальнего холма виднелся приземистый дом под раскидистым и сильным деревом; а рядом стоял амбар, сараи и прочие постройки, за которыми расстилался сад.

Это было жилище людей и в то же время нет. Это была обитель беглецов, и Арафель поехала чуть тише, как дуновение ветерка по камышу, и Финела неслась лишь со слабым рокотанием грома, который все замирал и замирал, пока и вовсе не прекратился, ибо Арафель нашептывала ей свои слова.

Эльфийская кобылица остановилась и, ступив в чистую воду, склонила голову и попила, ибо эти воды чистого Аргиада она могла пить. Камыши шептались под ветром. Цапля с величавым спокойствием взирала на них со стороны, казалось, ничему не удивляясь. И вдалеке прокричала сова.