Светлана Крушина - Голос дороги

— Ничего тебе не понятно, — сказал Грэм. — Его убили из-за моей глупости. Из-за меня он погиб. И меня же обвинили в его смерти, и за это отправили сюда.

— Ого. Так себя сослали за убийство отца? Ты, парень, лучше помалкивай об этом, а то туго придется. Отцеубийство — это не шутки. Знаешь, как с тобой обойтись могут?.. Нет? Ну, лучше и не знай дальше и молчи в тряпочку… А суд знал, что убитый — твой отец?

— А я почем знаю, что они знали, а что — нет? Я не помню ничего, понимаешь? Не помню даже, о чем меня спрашивали, в чем обвиняли! Ничего не помню… — повторил Грэм с горечью.

— Но отца ты не убивал?

— Конечно, нет! То есть, своими руками — нет. Но я виноват в его смерти не меньше, чем если бы сам нанес удар.

— Мудрено что-то очень. Толком можешь рассказать, как все было?

Грэм, закусив губы, покачал головой. Еще одно слово об отце — и он снова с головой погрузился бы в пучину отчаяния, а и то расплакался бы. Эта тема еще была запретной. Клод, видимо, его понял и ни о чем больше не спрашивал.

7

Путь в Самистр показался Грэму мучительно долгим, две с половиной недели тянулись, словно целый год. С тех самых пор он возненавидел морские путешествия и ступал на борт корабля только в случае крайней необходимости, даже если знал, что в трюм спускаться не придется.

Наконец, корабль вошел в порт Шанты, крупного города на южном побережье королевства. Группу каторжников выгнали из темного, душного трюма на свет, и первые несколько минут Грэм испытывал лишь безумную радость от того, что оказался на свежем воздухе, под открытым небом, хотя солнечный свет и резал привыкшие к сумраку, слезящиеся глаза. Значительно позже до него стало доходить, что яркое весеннее солнце печет слишком уж нещадно, и вообще такую жару он помнил в Наи только в разгар лета, да и то не каждый год.

— Жарковато, — заметил Клод. Он стоял рядом с Грэмом и щурил темные глаза, а по лицу его блуждала странная полубезумная улыбка.

— Здесь всегда так? — спросил Грэм, который нежился — пока еще нежился! — под лучами непривычно горячего солнца.

— Через месяц будет много хуже. Мы же на южном берегу Самистра, пекло начнется страшное. Ты человек северный, тебе тяжко придется.

— Нас здесь оставят?

— Наверное. Иначе к чему было гнать корабль дальним путем вокруг всего побережья?

Грэм только хотел спросить, откуда Клод знает маршрут корабля, если все время просидел безвылазно в трюме, но не успел. К ним приблизился один из охранников, поигрывая кнутом.

— А ну, тихо! — прикрикнул он. — Что это вы разболтались?! Молчать всем!

Всех кандальников посадили на одну длинную цепь, пропущенную у каждого между скованных рук, так что каждый оказался сцепленным с соседями сзади и спереди. Длинной колонной их погнали по городу, подбадривая ударами кнутов, словно скот. Грэм, с трудом переставляя затекшие ноги, бежал мелкими шагами в общем строю и еще успевал крутить головой по сторонам. Слишком долго он находился в тесном замкнутом помещении, и теперь ему хотелось просто смотреть. Шанта была мало похожа на материковые города. Если в Наи из здешнего белого камня строили только богатые дома, то здесь белыми стенами сверкал каждый третий дом, а вместо привычных взору Грэма деревянных домов горожан среднего достатка и бедноты здесь стояли приземистые, почти плоские мазанки. Здешний же народ не очень отличался от земляков Грэма, разве только тем, что жители Шанты предпочитали носить одежду более светлых тонов и имели более темную кожу, чем люди в Наи.

За колонной будущих каторжников сразу же увязалась ватага мальчишек разного возраста, которые бежали за ними и что-то выкрикивали на своем шипучем языке. Грэм слов не понимал, но полагал, что едва ли это что-то лестное. Несколько мальчишек взялись кидаться в колонну кусками засохшей грязи. А пара прохожих, причем вполне приличного вида, и даже одна юная леди бросили в каторжан камнями, сопровождая свои действия визгливыми выкриками. У Грэма сразу отпала охота любоваться местными красотами.

Грэм был уверен, что всю партию сразу отправят в каменоломни, и очень удивился, узнав, что это еще не решено, и, скорее всего, всех раскидают по разным местам. На первое время каторжников разместили в бараках, окруженных высокой каменной стеной, которую по верху украшало битое стекло. Между бараками по двое и по трое расхаживали охранники.

Грэм и Клод оказались в разных бараках, и Грэму пришлось заново отстаивать свою независимость, теперь уже в одиночку. Выстоять было нелегко. Донимали его все, кому не лень, а однажды даже подкатили с весьма своеобразным предложением, чем он был весьма удивлен. Никто не назвал бы его смазливым или хорошеньким, и видно, соблазнила сластолюбца исключительно его молодость. В благодарность жаждущий ласки предложил оказать ему некоторые услуги в той же, сексуальной области, при описании которых Грэма просто перекорежило. Он наотрез отказался и послал сластолюбца подальше к Безымянному, а потом некоторое время опасался, что соблазнитель попытается взять свое силой. Но то ли такого желания не возникло, то ли просто тот не успел ничего предпринять, и Грэм покинул барак через пару дней без всяких происшествий.

Однажды в бараки пришел некий господин с внушительной охраной и с кучей бумаг, из коих следовало, что господин этот — управляющий одной из королевских каменоломен, и явился за работниками, которых ему должен был предоставить король. Забирать всех без разбора он не согласился, поэтому начальник временной тюрьмы проводил его к баракам и предложил выбирать. Кандальников вывели на улицу, велели раздеться по пояс и поставили перед управляющим в одну шеренгу. Тот медленно пошел вдоль строя, внимательно осматривая людей и временами даже ощупывая. Грэм наблюдал за этой процедурой со смешанным чувством брезгливости и ярости.

Самистрянин указывал пальцем или кивком на приглянувшихся мужчин, тех выводили из строя и отправляли в другой конец площадки перед бараками под бдительный присмотр охраны. Когда очередь дошла до Клода, управляющий не раздумывал долго. Мельком оглядел широкие плечи и мускулистые руки истрийца, кивнул, не задумываясь, и Клода отвели к отобранным уже мужчинам. Грэм заволновался. Он знал, что сумеет выжить и один, без чьей-либо помощи, но перспектива лишиться единственного человека, с которым он мог поговорить, пугала. Поэтому он надеялся, что сам тоже приглянется самистрянину. Совсем мои дела плохи, думал он, если пределом моих мечтаний является участь постепенного самоубийцы в каменоломнях…

Когда самистрянин подошел к Грэму, тот сделал над собой нечеловеческое усилие и покорно опустил глаза, чтобы скрыть их злобный блеск. Боковым зрением он видел, как внимательно рассматривает его самистрянин, вполголоса переговариваясь с начальником тюрьмы на своем шипящем языке. Кажется, Грэм ему не понравился: он был хотя и широкоплеч, но поджар и жилист, и из-за своего своего роста казался худым. Приглушенный диалог продолжался около минуты, после чего самистрянин протянул руку и попытался ощупать Грэма, как проделал уже с несколькими мужчинами. Этого Грэм стерпеть не мог, и резко отпрянул, не позволяя к себе прикоснуться. Поскочивший тут же охранник без лишних слов ударил его в живот древком короткого копья, а когда он согнулся от боли, прошелся еще и по спине. Грэм чудом удержался на ногах и даже нашел в себе силы выпрямиться, скрутив внутри боль и стиснув зубы. Он взглянул прямо в глаза самистрянину, с интересом за ним наблюдавшему, и побелевшими от боли и бешенства губами с трудом выговорил на всеобщем, задыхаясь: