Светлана Крушина - Голос дороги

Клод не был склонен к болтовне и историю своих злоключений рассказал весьма сжато. Грэм тоже кое-что поведал о себе, не увлекаясь подробностями и старательно обходя все моменты, касающиеся отца. Он боялся не удержать себя в руках.

Вскоре Грэм обнаружил, что у каторжников, этих отбросов общества, тоже существует своя, и довольно жесткая иерархия, успевшая образоваться за несколько дней пути. Возможно, со временем Грэм сумел бы доказать, что чего-то стоит, но раньше, скорее всего, его просто задавили бы. Однако Клод, дравшийся жестоко и никому не дававший спуску, выручил его и здесь, взяв под свою защиту. Видя, что Клод благоволит мальчишке, не трогали и Грэма, который никак не мог понять, за что удостоился такого внимания.

После случая в первый день плавания Грэм не позволял больше доставать для него еду. В нем снова проснулась задавленная было гордость; не так унизительно было самому включиться в борьбу за выживание, как принимать подарки — как бы не подачки, — пусть и из рук Клода. Имея прикрытый тыл, Грэму удалось поставить на место нескольких зарвавшихся типов, и его стали воспринимать всерьез.

Клод был единственным человеком, с которым Грэм разговаривал на протяжении долгого пути в Самистр. С остальными пришлось познакомиться волей или неволей, но именно разговаривать — долго, часами, как он беседовал только с Брайаном да отцом, не торопясь, медленно роняя фразы — получалось только с Клодом. Вернее, только истрийцу удавалось разговорить его. Содержание этих разговоров Грэм почти не запомнил, за исключением нескольких, особо эмоциональных. Помнил только одно — Клод никогда не утешал его, не говорил ничего вроде: "не дрейфь, все будет хорошо". Он считал так: раз попался — будь добр отвечать за свои поступки; а если есть охота выпутываться, выпутывайся сам. И вообще особого тепла или заботы Грэм от него не видел. Клод всегда и во всем полагался лишь на себя, и ему советовал поступать так же. Он был очень жестким человеком, даже, пожалуй, чересчур жестким, напрочь лишенным сострадания и сочувствия. И все же Грэму было немного легче жить, имея такого товарища. Совсем невмоготу становилось лишь ночью. Спать он почти не мог: мешали цепи, мучила духота и донимали тоскливые мысли. Несколько раз он даже плакал.

Грэм взялся было обдумывать план побега, но скоро понял, что занятие это безнадежное, поскольку убежать с корабля действительно невозможно, а что ждет на самистрянском берегу — неизвестно. Неизвестность по-настоящему страшила его. Впрочем, еще больше он боялся потерять человеческий облик, поскольку условия, в которых находились каторжники, подходили для скота, но не для людей. Клод только посмеивался над ним и говорил, что не нужно бояться стать животным — ведь так намного проще.

— Смотрю я на тебя, — сказал он, — и не могу понять, откуда ты такой взялся. Ты словно не с разбойниками в лесу валандался, а… даже не знаю. Ну, из дому тебя богатый, да еще и знатный папаша выставил, что ли… Нет, я, конечно, верю, что ты и разбоем промышлял, но только уже после. Ну, скажи, прав я? Ты ведь не из простых?

Грэм был несколько обескуражен, поскольку сам-то думал, что хорошие манеры и надменное поведение, свойственное ему, пока он был княжичем, канули в прошлое. Он попытался увести разговор на другую тему, но Клода было не так легко сбить.

— Ты не увиливай. Вот и по увиливанию твоему сразу понятно, что ты не просто какой-нибудь мужлан тупой.

— Да какая разница-то? — хмуро спросил Грэм.

— Теперь-то уже никакой. Теперь, будь ты хоть наследным принцем этого проклятого Самистра — да пожрет Безымянный все это королевство во главе с королем, — жизнь тебе это не облегчит. Мне просто интересно, знаешь ли. Ни разу не говорил с нобилем.

— Да какой я нобиль? — с горечью сказал Грэм, отворачиваясь. — Ты разве не знаешь, что я — вор, разбойник и убийца? И ничего более.

— Одно другому не мешает. Мало, что ли, вельмож окончили жизнь на плахе или на каторге? А тебя, парень, выдает твое поведение. Ну, не умеешь ты скрывать свое воспитание, понимаешь? Как задерешь подбородок, глаза свои наставишь, и нате вам, пожалуйста — гордый потомок древнего рода, хоть парадный портрет рисуй…

Грэм невольно вспыхнул и в упор глянул на Клода. Тот ухмыльнулся.

— Во-во, об этом я и говорю. Видел бы ты сейчас себя со стороны! Тебе дай сейчас меч в руки, сразу зарубишь зарвавшегося хама, чтобы не дерзил. Благородная кровь, ее не скроешь. Так какой у тебя титул, а? Тан? Эрл? Дюк?

— Его величество император Касот, — буркнул Грэм. — Отвяжись.

— Ну, ну. Не хочешь говорить? Ну, на нет и суда нет, — на некоторое время Клод замолчал, но видно, его занимал еще какой-то вопрос, потому что долго молчание не продлилось. — А родители твои живы?

— А какое значение это имеет теперь? — совсем разозлился Грэм.

— Если живы, то чего не откупили тебя от каторги? Или наинские вельможи так легко отправляют своих сыновей на смерть?

— Мои родители мертвы, — очень тихо сказал Грэм вмиг осипшим голосом. — Мать умерла много лет назад, я еще маленьким был… А отец… ну, он погиб в тот день, когда меня арестовали.

— Так вот в чем дело… — задумчиво сказал Клод, пристально глядя на него. — Так из-за этого ты ходил, как в воду опущенный? Понятно…

— Ничего тебе не понятно, — сказал Грэм. — Его убили из-за моей глупости. Из-за меня он погиб. И меня же обвинили в его смерти, и за это отправили сюда.

— Ого. Так себя сослали за убийство отца? Ты, парень, лучше помалкивай об этом, а то туго придется. Отцеубийство — это не шутки. Знаешь, как с тобой обойтись могут?.. Нет? Ну, лучше и не знай дальше и молчи в тряпочку… А суд знал, что убитый — твой отец?

— А я почем знаю, что они знали, а что — нет? Я не помню ничего, понимаешь? Не помню даже, о чем меня спрашивали, в чем обвиняли! Ничего не помню… — повторил Грэм с горечью.

— Но отца ты не убивал?

— Конечно, нет! То есть, своими руками — нет. Но я виноват в его смерти не меньше, чем если бы сам нанес удар.

— Мудрено что-то очень. Толком можешь рассказать, как все было?

Грэм, закусив губы, покачал головой. Еще одно слово об отце — и он снова с головой погрузился бы в пучину отчаяния, а и то расплакался бы. Эта тема еще была запретной. Клод, видимо, его понял и ни о чем больше не спрашивал.

7

Путь в Самистр показался Грэму мучительно долгим, две с половиной недели тянулись, словно целый год. С тех самых пор он возненавидел морские путешествия и ступал на борт корабля только в случае крайней необходимости, даже если знал, что в трюм спускаться не придется.

Наконец, корабль вошел в порт Шанты, крупного города на южном побережье королевства. Группу каторжников выгнали из темного, душного трюма на свет, и первые несколько минут Грэм испытывал лишь безумную радость от того, что оказался на свежем воздухе, под открытым небом, хотя солнечный свет и резал привыкшие к сумраку, слезящиеся глаза. Значительно позже до него стало доходить, что яркое весеннее солнце печет слишком уж нещадно, и вообще такую жару он помнил в Наи только в разгар лета, да и то не каждый год.