Патриция Бриггз - Власть холодного железа

Может, он и прекрасен, но выражение его лица — вовсе нет.

— Значит, это все игра, — сказал он. — Все разговоры о короле Артуре и весь флирт. Этот парень был когда-то твоим дружком?

Он говорил о Сэмюэле.

— Нет, — сказала я.

Это правда. Но я могла бы сказать это так, что он бы не рассердился. Почему мне хочется сердить любимого?

Потому что мне нравится, когда он сердится. Но в сознании у меня возник Адам, срывающий дверь ванной. Такой гневный. Великолепный. В глубине души я знаю, что он никогда не обратит свою страшную силу против тех, кого любит.

— Значит, ты использовала врача, просто чтобы обострить ситуацию? И вторглась… — ему понравилось слово, и он повторил: — …вторглась в мой дом. О чем ты думала? «Бедный гик, у него никогда никого не было. Какой неудачник. Он будет рад-радехонек нескольким крошкам». — Он схватил меня за плечи. — О чем ты думала? Немного повертишь хвостом перед гиком, и он в тебя влюбится?

Меня тревожило, что он воспринимает это так серьезно, — как только я осознала, что флиртую.

— Да, — сказала я.

Издав звериный рев, он оттолкнул меня, я отлетела на несколько шагов и упала, сильно ударившись об инструментальную тележку; кое-что с нее упало на пол.

— Ты сделаешь это со мной, — сказки он, тяжело дыша, — с жалким неудачником — и тебе понравится… нет, ты будешь благодарна! — Он лихорадочно огляделся и увидел кубок. — Пей, — сказал он. — Все выпей.

Это было трудно. Живот полон. Пить я не хотела, но, слыша его слова, не могла сопротивляться. И это волшебство жгло меня.

Он взял у меня кубок и поставил на пол, рядом с дорожным посохом.

— Ты будешь благодарна мне и будешь знать, что больше никогда ничего подобного не испытаешь. — Он опустился рядом со мной на колени. Его прекрасная кожа покрылась отвратительными красными пятнами. — Когда я кончу… когда я уйду… ты не перенесешь одиночества, потому что будешь знать: никто не будет тебя любить так, как я. Никто. Ты пойдешь к реке и поплывешь. И будешь плыть, пока не выбьешься из сил. Точно как Остин.

Он расстегнул джинсы, и я с полной уверенностью поняла, что он прав. Никто не будет любить меня после такого. Адам никогда не будет любить меня после такого. Я могу утопиться, потеряв любовь, как сделал мой приемный отец.

— Перестань плакать, — сказал он. — Чего нюнишь? Ты этого хочешь! Скажи! Ты меня хочешь.

— Я хочу тебя, — сказала я.

— Не так. Не так.

Он вытянул руку, взял посох и им подтолкнул к себе кубок. Потом выронил посох и схватил кубок.

— Пей, — сказал он.

С этого момента я плохо помню, что было. Следующая ясная мысль возникла, когда моя рука коснулась чего-то гладкого и древнего. Когда я сжала его рукой, от этого предмета по руке распространилась прохлада.

Я посмотрела в лицо Тиму. Глаза его были закрыты, он издавал звериные стоны, но, словно почувствовав мой напряженный взгляд, открыл глаза.

Угол был неподходящий, поэтому я не стала пробовать ничего особого. Просто ткнула серебряным наконечником посоха ему в лицо, представляя себе, как металл вонзается в глаз и проходит сквозь череп.

Конечно, не получилось. У меня нет силы великанов или хотя бы вервольфов. Да и с какими силами можно собраться, когда вы лежите навзничь и на вас кто-то взгромоздился? Но я причинила ему боль.

Он отвалился, и я выбралась из-под него, выронив посох. Я знала, где найти оружие получше. Я кинулась к стойке, где стоял большой лом — стоял там, куда я сама его поставила, после того как передвинула с его помощью двигатель на лишние четверть дюйма.

Я могла бы убежать. Могла принять обличье койота и убежать, пока он отвлекся. Но мне некуда было бежать. После сегодняшнего никто не будет меня любить. Я одинока.

Я научилась издавать необычные звуки, которые как будто свойственны боевым искусствам, хотя в глубине души всегда считала это глупостью. И, когда поднимала лом, как копье, эти звуки возникли из самой глубины моего гнева и отчаяния. И почему-то не показались глупыми.

Он был силен, а я быстра. Когда я сблизилась с ним, он схватил меня за правую руку, ту самую, которую уже повредил.

Я закричала, но не от боли. Я слишком далеко зашла, чтобы чувствовать что-то такое конечное, как физическая боль. Левой рукой я ударила его ломом в живот.

Он упал на пол, закричал, и его начало рвать. Хотя я действовала левой рукой, лом оказался достаточно тяжелым, чтобы разбить ему череп.

Часть меня хотела бить дальше, пока от головы не останутся только осколки черепа. Часть меня знала, что я люблю его. Но я не поддалась этой любви. Не поддалась Сэмюэлю когда-то давно, не поддалась Адаму и сейчас не поддалась Тиму.

Я не стала снова бить его ломом по голове — у меня было более важное дело.

Но как сильно я ни била, металлический лом ничего не мог сделать с кубком. Странно: кубок глиняный, а железо разбивает большинство заклятий малого народа. Я раздробила цемент пола, но лом не оставил на этом проклятом кубке даже вмятины.

Оставляя на полу следы крови и других жидкостей, я искала кувалду, когда услышала рев машины, вылетевшей из-за угла.

Машину я узнала.

Это Адам, но он опоздал. Он больше не может меня любить.

Он рассердится на меня.

Нужно спрятаться. Если он меня не любит, то причинит мне боль, когда рассердится. А когда успокоится, сам почувствует боль. А я не хотела, чтобы ему было больно из-за меня.

Но человеку здесь не спрятаться. Значит, я не буду человеком. Я посмотрела на полки у дальней стены гаража. Койот может там укрыться.

Я переменилась, на трех лапах вскарабкалась на полку и спряталась за несколькими большими ящиками. Здесь было темно.

Из офиса послышался треск: Адам доказал, что висячий замок — не защита от разгневанного вервольфа. Я плотнее прижалась к полке:

— Мерси.

Он не кричал. Ему это не нужно.

Голос долетел до меня и окатил волной гнева. Не похоже на голос Адама, но это он. Я чуть отстранилась от ящиков, чтобы они перестали трястись.

Того, что показалось в дверях гаража, я никогда раньше не видела. Похоже на одну из промежуточных форм при смене облика. Но эта была завершена, как будто сама промежуточная форма стала законченной и полезной. От груди до хвоста он был покрыт черной шерстью, очень функциональными выглядели руки — и пасть, полная зубов. Он стоял прямо, но не как человек. Его ноги были чем-то средним между ногами человека и лапами волка.

Адам.

У меня было всего мгновение на то, чтобы рассмотреть его, потому что в следующий миг Адам увидел тело Тима. С ревом, от которого у меня заболели уши, он набросился на него и стал рвать своими страшными когтями. Это было ужасно… и часть меня тоже хотела рвать это тело в клочья.