Пола Вольски - Сумеречные врата

И долго мне тут сидеть? Ренилл подавил готовый вырваться вопрос. Не надо ее торопить.

— Вы, должно быть, хотите пить. — Джатонди явно простила допущенную им дерзость. — Будете сок?

— С удовольствием!

— К сожалению, не охлажденный. Надо бы найти для вас кувшин и чашку. Пусть стоят у вас в комнате. Она думает, что я надолго здесь…

— Я захвачу в следующий раз, когда наведаюсь в кладовую. Скорее всего, завтра утром.

Она продолжала вежливую беседу ни о чем всю дорогу до своей комнаты. Гочанна решительно была готова говорить о чем угодно, лишь бы не касаться вопроса, который более всего волновал Ренилла. Он заподозрил было, что девушка нарочно поддразнивает его, в стиле Цизетты в'Эрист. Но быстро понял, что легкомысленная болтовня призвана скрыть беспокойство и тревогу. Значит, она еще не решилась. Выбор ей предстоит не из приятных, и решиться нелегко. Ей и без того было плохо, а тут еще появление Ренилла. В нем шевельнулась совесть.

Ничего не поделаешь.

Они вошли в комнату гочанны и присели за антикварный столик, прихлебывая сок.

Словно не в УудПрае, а в каком-нибудь гииринском кафе. Совершенно неправдоподобная сцена.

Джатонди продолжала щебетать. Ренилл из вежливости поддерживал пустой разговор, хотя предпочел бы молчание.

Наконец, в том же ни к чему не обязывающем тоне, предложенном девушкой, Ренилл поинтересовался, подражая любопытствующему туристу:

— Какая часть дворца обитаема, гочанна?

— Часть покоев владыки занята гочаллой. Еще моя комната, ванна и гостиная — просто бывший чулан, — с улыбкой призналась она. — Да, вот и все. Можете не спрашивать, я читаю вопрос в ваших глазах. Не забывайте — с нами живет великое множество летучих мышей, крыс, змей, пауков и насекомых — но всего один слуга. Паро едва удается содержать в относительном порядке хоть эти несколько комнат. Иногда я сама прибирала свое жилье, но только украдкой. Паро, узнав об этом, был бы жестоко уязвлен.

— И так было всегда?

— Нет. Много лет назад, когда я была маленькой, все было иначе. Тогда у нас были слуги — меньше, чем требует УудПрай, но достаточно, чтобы поддерживать чистоту в главных покоях. Флигели и пристройки ветшали уже тогда, и мне запрещено было туда заходить. Само собой, я пользовалась каждым случаем нарушить запрет. Однажды моя чахсу, — она выбрала авескийское слово, обозначающее няню, — поймала меня, когда я играла в камине ванной комнаты в восточном крыле. Она отлупила меня так, что до сих пор помнится. Тогда я и поняла, что священная неприкосновенность Лучезарной — понятие относительное. Моя мать и теперь еще отказывается признать эту печальную истину. Кстати, через неделю после того случая труба над камином рухнула, и на мой тайник обвалилась груда камней.

— Что и положило конец запретным странствиям?

— Казалось бы, это должно было меня остановить, верно? Но я не знала удержу. Мой отец, гочаллон-консорт, говаривал, что у меня, должно быть, огнежалы в башмачках и голодный гирао в голове. Он, понятно, имел в виду, что я до ужаса любопытна и непослушна.

— Вы любили отца?

— Очень. — Джатонди улыбнулась своим воспоминаниям. — И мать тоже. В те времена, когда отец был жив, она была… как бы это сказать… спокойнее, мягче. Хотя, при всей своей мягкости, она всегда оставалась прежде всего гочаллой. Царство по наследству принадлежит ей, а отец был всего лишь консортом. Правила только мать. Иногда они спорили — конечно, не при мне, но я в детстве имела привычку беззастенчиво подслушивать. Чаще всего спорили о расходах. Казна быстро истощалась. Отец призывал к бережливости, а мать всегда настаивала на необходимости поддерживать достоинство царствующего дома в глазах всего мира. Думаю, она была так воспитана, что просто не могла постичь идею финансового краха — эта мысль не укладывалась у нее в голове. Для матери понятия Лучезарной и нищеты были несовместимы. Она просто не могла понять, что даже в царском доме колодец может иссякнуть. Отец-то прекрасно понимал, но переубедить ее был не в силах. Он всего один раз сумел настоять на своем, и мать уступила ему только потому, что он умирал. Тогда он добился от нее обещания послать меня учиться в Вонар.

— А я-то удивлялся, как вы туда попали.

— Трудно поверить, да? Но отец считал, что за Вонаром, за современной жизнью запада — будущее. Не всегда радостное будущее, иногда тревожное и даже отвратительное, но в то же время привлекательное и во многом превосходящее наше время. А главное, неизбежное. Он хотел, чтобы его единственное дитя могло понять и совладать с этим будущим, а без вонарского образования это было невозможно. Мать, сами понимаете, ненавидела самую мысль об этом. Но ее супруг был болен, умирал — он был еще молод, и тем тяжелее было принять его смерть — а это была его последняя воля. Так что, в конце концов она дала слово, а для нее это все равно, что клятва, высеченная на каменных скрижалях. Отец умер, семейная казна истощилась, слуги разбежались, дом разваливался на глазах, и неприязнь матери к вонарцам выросла в настоящую ненависть. Так прошло шесть лет, и к концу этого срока мать отправила меня в Ширин. Не знаю, где она нашла деньги, и не знаю, как сумела совладать со своей жестокой обидой, но слово она сдержала. Так что я провела следующие семь лет в Вонаре и вернулась преображенной и, как кажется моей матери, — совсем чужой для нее.

— Когда вы вернулись в Кандерул?

— Уже три года назад.

— И лучше не становится?

— Не заметно.

— Никогда не думали вернуться в Ширин?

— К чему? К показной снисходительности записных либералов? Они проявляют такую терпимость! Они настолько широких взглядов, что способны даже время от времени принимать представительницу низшей расы как гостью в своих холодных, забитых мебелью домах. Меня от этого немного тошнит.

— Могу себе представить!

— Вы? Да, мне почему-то кажется, что вы можете. Как бы то ни было, мое место здесь. Я нужна гочалле.

— Зачем? Как девочка для порки?

— Вы совершенно не знаете моей матери. Ваше замечание неуместно, Чаумелль.

— Простите меня, гочанна. Думаю, мне лучше вернуться к работе.

— Пожалуйста, останьтесь. Я не имела намерения прогонять вас. Налейте себе еще сока и расскажите… о, может быть, вы расскажете мне, как получилось, что вы, вонарец, так превосходно овладели кандерулезским.

Ренилл рассказал ей о Собхи, которая так многому научила его. Потом заговорил о детстве, проведенном на плантациях Бевиаретты, о дядюшке и тетушке и о других своих знакомых. Больше всего он говорил о Зилуре и о Дворце Света. Он вовсе не собирался рассказывать ей все это, но она слушала так внимательно, с таким пониманием, что он невольно вспоминал все новые и новые случаи. Вечерние тени протянулись уже далеко к тому времени, как он дошел до последнего своего визита в Бевиаретту и рассказал о том, как получил от Зилура краткий урок по религии Сынов и талисман Ирруле в подарок.