Питер Бигл - Архаические развлечения

– Эгиль ничего не ест в нашем мире. Одна из тех мелочей, которые невозможно предугадать.

– Давай я тебя нормальным ленчем накормлю, – сказал Фаррелл. – У нас тут есть кафетерий, который все называют «Кладбищем слонов».

Но Бен покачал головой и сказал:

– Не надо, лучше пройдемся. Давай погуляем немного, ладно?

Фаррелл обнял его рукой за плечи, и на мгновение Бен всем телом припал к нему, отдыхая, заставив Фаррелла вспомнить, как спал на руках у Никласа Боннера Джошуа.

Очень медленно они пошли назад по дорожке, которая, обогнув медвежьи клетки, терялась под слоем конфетных оберток. Бен передвигался как-то бочком, неуверенно, Фарреллу пришлось приноравливаться к нему, и они неторопливо продвигались между детских колясок, пожилых пар, школьников, двумя рядами спешивших вослед учителям, и красочных фигур детей постарше, подрабатывавших в зоопарке – эти то и дело срывались с места и замирали, словно стайки тропических рыб. Дорогой Фаррелл и Бен с запинками беседовали о диссертациях, дотациях, факультетском начальстве и переселении душ. Трое мальчишек, подзуживая друг друга, все дальше и дальше наклонялись над рвом, окружавшим львиный загон, и Фаррелл походя шуганул их.

– Он реален, – сказал, наконец, Бен. – Вот что главное. Реальный человек, живущий прямо сейчас в Норвегии, неподалеку от действительно существующего селения, которое называется Хамар. У него есть жена, Ингеборг, трое детей, младший брат, который живет с ними, пятеро невольников – ну да, рабов – четыре вола, четыре лошади и свора злющих собак…

Фаррелл, решительно игнорируя использование Беном настоящего времени, перебил его:

– О каком, собственно, веке речь? Когда все это было?

– Ну, судя по одежде и разговорам, веке в девятом, – в интонации Бена начала проступать преподавательская размеренность, которую невозможно спутать ни с чем. – Они говорят о Харальде Прекрасноволосом как о несомненном короле, так что битва при Хаврсфьорде, когда бы она ни произошла, уже позади. Исландия заселяется, датчане распространились по всему Средиземноморью. Сейчас многие из соплеменников Эгиля уходят с датчанами, тем более, что Шотландия, Ирландия и Оркнеи уже обобраны дочиста. Год восемьсот восьмидесятый, примерно так.

Они стояли в птичнике, перед вольерами африканского марабу и кондора, потрепанных, но все еще зловеще величавых. Фаррелл забрался сюда намеренно

– его начальник страдал аллергией на птиц и редко подходил к этому зданию. Бен продолжал:

– Он владеет землей – акров сто, может, немного меньше. Почва истощена, но Эгиль тяжко трудится и потому довольно зажиточен – если говорить о недвижимости, он, вероятно, самый богатый человек в тех краях, не считая ярла, тамошнего властителя. По счастью, с ярлом он в добрых отношениях, они дружат с детства. После сбора урожая оба, как положено викингам, отправляются в набег – сейчас они уже и командуют в походе на пару. Ему лет тридцать восемь, тридцать девять. И еще он замечательный резчик по дереву.

Фаррелл вспомнил гостиную Зии и слепую женщину, которую выманивали из дерева ласкающие поглаживания Зииного ножа. Он сказал:

– А, так это ты о нем диссертацию писал. Я теперь вспомнил твое письмо про него.

– Нет, я писал о самом ярле. Понимаешь, ярл Хамара даже в восемьсот восьмидесятом – личность уже наполовину легендарная, – Бен бессознательно постукивал Фаррелла по плечу, твердыми клевками собранных в щепоть пальцев: он всегда делал так, объясняя что-либо. – Он один из первых союзников Харальда Прекрасноволосого, он да еще ярл Лэйда, и о нем многое известно, потому что он вечно лезет в политику – войны, заговоры, тайные сделки, мятежи, в общем, полный комплект. Самый настоящий буйный мерзавец, но людям он по душе. Скальды только и знают, что слагать о нем новые поэмы и песни.

Он усмехнулся в ответ на взгляд Фаррелла.

– Джо, я ничего не могу поделать, мне приходится говорить именно так. Он жив, этот поразительный проходимец, и в эту самую минуту он продолжает свою сумасшедшую жизнь, затевает очередное надувательство ради одного только чистого удовольствия, ради игры и так будет до скончания его дней. Видит Бог, я бы с радостью переписал диссертацию заново. Я ведь считал его мертвым, а это большая разница.

Фаррелл увидел, что марабу, мягко ступая, направляется к ним, переполняемый жеманной экзальтацией стервятника. Белый в пятнах живот птицы начинал линять, клочья лишайника пристали к большому шелушащемуся клюву – ручки садовой мебели, простоявшей всю зиму под открытым небом

– к вздувшемуся красноватому зобу, сморщенному и мягкому, как мошонка. У марабу были изумительно ласковые карие глаза, помещенные в махонькую, голую, прыщеватую голову, похожую формой на согнутый локоть.

Бен говорил:

– А об Эгиле ни песен и вообще ничего никто не слагает. Я ни слова о нем не нашел, ни единой ссылки, все пришлось узнавать от него самого. Эгиль фигура не особо романтическая, в нем нет ничего театрального – простой крестьянин, начинающий лысеть, и если бы события, происходящие вокруг, не затрагивали лично его, он бы преспокойнейшим образом на них наплевал. Он, конечно, уходит с ярлом в набеги почти каждый год, но только потому, что видит в них перемену после мучений с каменистой землей и деревьями во время сбора урожая, да и занятие это более прибыльное. По той же причине в них ходит и большинство остальных. Он помнит наизусть кучу поэм, досконально разбирается в погоде и во множестве пустяковых игр – детских, с камушками и ремешками.

– И не умеет плавать, – прошептал Фаррелл, вспомнивший, как в бассейне на Бена нападал мгновенный ужас. Бен кивнул.

– Верно, плавать он совсем не умеет, он даже не избавился до сих пор от морской болезни. С другой стороны, он хорош с лошадьми и к тому же он прирожденный боец, от природы, тут и сам ярл с ним потягаться не может.

Он грубовато фыркнул, напугав марабу. Птица выставила вперед жутковатую голову и зашипела, как жир на сковородке.

– Как ты узнал, что он лысеет? – спросил Фаррелл.

Налетел несильным порывом теплый ветер, встревожив птиц помельче, они начали неуклюже и неуверенно вспархивать в клетках.

– Да просто вижу это время от времени. В зеркале.

Пошли дальше. Бен говорил теперь легко, почти болтая, перескакивая с одного на другое.

– На самом-то деле и Эгиля не следует записывать в заурядные, вечно всем недовольные землепашцы. Он тоже хлебнул лиха. Я не говорил тебе, что он три года прожил в рабстве в Марокко? Женился там, ребенка родил, но потом налетела шайка датчан, и он с ними ушел. И при Хаврсфьорде он побывал, там какой-то берсерк проткнул его копьем, оно зацепило желудок и, судя по шраму, вышло из-под лопатки. А однажды он видел морского змея – невдалеке от Фарер. У змея была козлиная голова, и вонял он дохлым китом.