Кристофер Сташефф - Камень Чародея

— Пока мы выдержали.

— Пока, — согласился Род. — Фесс, что ты видишь?

«Только равнину, Род, с каменными скалами тут и там, изредка встречаются рощицы».

— Хорошо, ты будешь нашим пробным камнем. Ладно, семья, это все псионика — следовательно, мы можем противостоять любым ее формам. Только помните, дети: все, что вы видите, на самом деле не реально. Следите за мамой и делайте то же, что она.

— Благодарю за доверие, — кисло хмыкнула Гвен. — А как ты будешь защищаться?

— Как и ты, конечно, и еще этим, — Род извлек из ножен меч. — На всякий случай.

Блеснула сталь: Магнус и Джеффри тоже выхватили свои кинжалы.

— Вначале пси-силы, мальчики, — предупредил Род. — Не начинайте фехтовать, пока я не прикажу: у меня предчувствие, что наши враги — не солдаты. Фесс, если увидишь кого-нибудь вооруженного, сообщай немедленно.

«Конечно, Род».

— Ну, тогда за Яго. Пошли.

Они ступили на равнину и погрузились в болото иллюзий.

В самом центре равнины, окруженный непрерывно меняющимися причудливыми фигурами, Род неожиданно остановился.

— Подождите!

Яго повернулся, улыбаясь блестящими глазами.

— Что?

— Эта… большая штуковина! — Род показал вперед. — Когда мы ее впервые увидели, это был замок, потом гора, потом алмазная башня, которая стала каменной, с кладкой, а сейчас это что-то огромное и бесформенное.

Яго повернулся, чтобы взглянуть. И действительно, каменная башня превратилась в нечто вроде обелиска, с вершиной, выгнутой в форме гиперболы. Там царила мешанина переливающихся цветов, пронизанная разноцветными полосами, напомнившая Роду шелковый муар.

— Похоже на гигантскую куколку, — прошептал Грегори.

— Если это куколка, брат, сохрани меня Небо от этой бабочки!

— Ты тоже видишь это, Фесс?

«Да, Род. Оно становится видно постепенно, по мере того, как рассеивается туман».

«Интересно. Чем бы это ни было, это не только псионика, но и нечто доступное восприятию с помощью обычных чувств».

Яго снова повернулся к ним.

— Странная форма, действительно. Не такая, как раньше. Как будто не меняется.

Теперь, по крайней мере, Род знал, что этот человек так же сбит с толку, как и они, — или он искусный лжец.

У основания гигантского кокона вспыхнули два языка пламени.

Род нахмурился.

— А это что такое?

— Идемте посмотрим, — предложил священник.

Он повернулся, и дети уже собрались последовать за ним, но Гвен железной рукой преградила им путь.

— Нет! Мы не двинемся с места, пока меняющаяся гора не приобретет окончательную форму!

— Ну тогда давайте отдохнем.

Младшие мальчики рухнули наземь, скрестив ноги. Корделия и Магнус садились чуть достойней, а Род нашел пень и камень для себя и жены и осторожно присел, надеясь, что опора под ним не растает. Подняв голову, он увидел, что Яго присоединился к младшим на траве, и ощутил дурное предчувствие: этот человек отождествляет себя с детьми, он словно подчеркивает, что еще не вырос, что он один из них и потому ему можно доверять.

И первые его слова тоже не внушали доверия.

— Зачем вам эти неуклюжие повязки на голове?

— Чтобы нас не отвлекала музыка, — буркнула Гвен.

— Будь уверена: к ней можно привыкнуть! Походи немного среди этих звуков и совсем перестанешь их замечать.

Корделия выглядела неуверенной, поэтому Род возразил:

— Возможно, это было справедливо пятьдесят миль отсюда. Но сейчас музыка такая громкая и диссонансная, что мы не можем не замечать ее.

— Конечно, нет! Просто нужно научиться видеть в ней радость!

Магнус покосился на Рода и спросил:

— Как мы можем наслаждаться музыкой, которая нам не нравится?

— Она даст тебе и удовольствие, если захочешь! Магнус подозрительно посмотрел на священника и промолчал.

— Это справедливо по отношению к музыке, для оценки которой нужны знания, — уточнил Род, — но вовсе не значит, что можно преодолеть нелюбовь к музыке, которая рвет тебе нервы.

— Да нет же! Дело просто в привычке, — пояснил священник. — Если бы ты слушал ее с колыбели, она бы тебе обязательно понравилась!

Корделия следила за спором, переводя взгляд с отца на одетого в черное священника и назад, лицо ее приобрело неуверенное выражение.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — сказал Род. — Дело не в незнакомой музыке, а в плохой.

— Заверяю тебя, в своем стиле эта музыка превосходна!

— Ты говоришь слишком вежливо, супруг, — вмешалась Гвен, жестко посмотрев на священника. — Музыка не просто плохая, она отвратительная!

Улыбка священника стала чуть шире, словно вынужденная. Он обвел всех взглядом, потом сосредоточил свои убеждения на том, кого счел самым слабым.

— Давай, милая девушка! Ведь в твоем возрасте все наслаждаются такими ритмами! Убери эти затычки и радуйся музыке!

Корделия медленно поднесла руки к ушам.

— Нет! — рявкнула Гвен. — Оставь их!

Корделия отдернула руки.

— Но, мама, вся молодежь нуждается в музыке!

— Какая это «вся»? — вопросила Гвен. — Я знаю, что многие любят хорошую музыку, но здесь такой нет! Почему ты считаешь, что многие ее любят?

— Как почему? Потому что так сказал священник.

— Ты права, милая девушка, — настаивал священник. — Не позволяй им распоряжаться твоей душой! Думай сама!

— Думай сама, делая то, что говорит он? — в голосе Рода прозвучал сарказм. — Кто же в таком случае думает за тебя?

— Не слушай взрослых, они не воспринимают новое! — продолжал священник.

— Ну, не такое уж новое, — усмехнулся Род. — Мы слышали эту музыку и в Раннимеде, только там она была слабее и тише — и вовсе не так уж хороша. Может, они решили, что стоит сделать ее достаточно громкой и объявить, что она хорошая, то ты сразу поверишь.

— Но как мне опровергнуть его слова? — возопила Корделия.

— А этого и не нужно. Просто скажи «нет»!

— Но ведь он священник!

— Правда? — глаза Гвен сузились. — Любой может натянуть сутану и выбрить макушку.

— Неужели ты сомневаешься в моем призвании?

— Не только они сомневаются, я — так точно, — отозвался железный голос.

Все удивленно подняли головы, а Джеффри вскочил, положив руку на меч. Он был в ужасе: к ним посреди всего этого шума незаметно подкрались незнакомцы.

Впрочем, судя по внешности, этих незнакомцев можно было не опасаться. Монахи в простых коричневых сутанах ордена святого Видикона, с мягкими улыбающимися лицами. Один молодой, худой и светловолосый, другой лет пятидесяти, полный, седой — и чернокожий!