Павел Буркин - Когда камни кричат

Проплыла над головой арка ворот в толстой потрескавшейся стене, Старый город сменился Новым. Здесь разруха не исподволь накатывала, закрепляясь в брошенных домах и оттуда расползаясь по кварталам, тут она царила уже век, и вся северная половина Эрхавена была, по сути, огромной руиной с редким вкраплением жилых домов. Притом их с каждым годом становилось все меньше. Разумеется, отсюда тоже ползли змеи, а еще в развалинах находили приют нищие, разбойники и влюбленные. Иногда Магистрат принимал решение снести брошенные дома, но стоило посмотреть смету расходов — и решимость пропадала, а на ее место приходило наплевательское: «И само рухнет». Но прочно строили предки, и рушиться окончательно даже бедные домишки не желали.

Как бы плохо ни было тебе лично, праздник есть праздник. В том-то и его прелесть! Хотя Рокетт углубился в почти необитаемые, заросшие крапивой кварталы, провалы окон зловеще чернели в сгущающейся мгле, а запахи гнили и запустения вырывались из развалин, народу встречалось все больше. Люди тянулись туда, куда отец Маркиан и темесцы ночью не полезут, а эрхавенцы не выдадут.

…А он и представить себе не мог, что в Эрхавене еще осталось так много народа. Не сотни — тысячи горожан, в том числе и симпатичных девушек, протискивались к заветному пустырю. Когда-то тут была небольшая площадь, дальше начинался квартал, застроенный полуразрушенными семиэтажными домами — памятником былого перенаселения. Но там людей не было, даже мародеры давно выгребли все, что смогли. А посреди пустыря сложен огромный костер — когда его зажгут, он будет гореть всю ночь, сжигая грехи и беды ушедшего года. Ну, а кто наберется смелости и прыгнет через пламя, в будущем году наверняка обретет свое счастье.

Рокетта то и дело обгоняли группки горожан. Рыбаки, матросы, ремесленники, виноградари… Мелькали алые косынки — несмотря на упадок, несмотря на преследования церковников, в городе не переводились проститутки. Юноша вздохнул. Денег почти не было, а после ужаса в церкви хорошо бы забыться в объятьях хорошенькой девочки… А вот на вино или ром должно хватить. Лишь бы забыть пережитый кошмар…

— А поосторожнее нельзя?!

Рокетт и не заметил, как налетел на молоденькую девушку, вышедшую из-за поворота. Красотка — лет, наверное, шестнадцати. Простенькие деревянные башмачки на ногах, застиранная, выгоревшая, ближе к подолу и заплатанная малиновая юбка, расписанная вышитыми цветами. Поясок скрывается под невзрачной курточкой, которая девчонке явно мала. Черные, как смоль, волосы закрывает голубая косынка: девочка не из продажных. На тонких ручках — дешевые медные браслеты. На лице ни румян, ни помады, только ярко подведены сажей такие же черные глаза. Рокетт невольно залюбовался незнакомкой: она была прекрасна яркой и сочной южной красотой.

— Простите. Спешил на праздник.

Лицо девушки озарила улыбка.

— Я тоже спешу. Можешь меня проводить? Я тут никогда не была, сказали, где-то в Новом городе празднуют…

Они пошли вместе. Улица окончательно превратилась в замусоренную тропку, стиснутую зарослями матерой, с каким-то синеватым оттенком, крапивы.

— Да, только дальше, — с готовностью отозвался Рокетт. — На перекрестке с Девичьей улицей свернем — и там уже совсем близко.

— А отсюда далеко? — тут же спросила.

— Мы сейчас вроде бы у Первой Гончарной. До конца не уверен, последний раз я тут лазил мальчишкой, да и не так все было заброшено. Значит, перейдем Гарнизонную, пройдем еще столько же, да еще немного по Девичьей… Почти миля.

— Далеко… Успеем?

— Если поспешим.

Девушка молча прибавила ходу. О, да она не избалована каретами — вон как шагает, только юбка колышется. Леруа невольно залюбовался ее походкой — уверенной, размашистой и в то же время грациозной. Каждое движение ног в башмачках, колыхание подола юбки, ритмичное покачивание бедер, рук было плавным и точным, манило взгляд и завораживало. «Жизнь есть танец» — отчего-то пришло на ум Рокетту, но откуда пришло изречение, он сказать не мог. Молодой человек был уверен: святой Валианд не зря заставил его потерять друзей из виду. Похоже, на собственный праздник он приготовил Рокетту царский подарок. А жуть, случившаяся в церкви… Да мало ли что привидится от духоты и многочасового стояния в толпе?

— Кстати, ты не представился, — поинтересовалась девушка. — Как я буду тебя называть?

— Ну… Рокетт… Леруа Рокетт, — отозвался молодой эрхавенец.

— Что ж, Леруа Рокетт, очень приятно, — усмехнулась девушка. — Рискнешь прыгать через костер? Или испугаешься отца Маркиана?

— Не испугаюсь! — с неожиданной для самого себя резкостью произнес он. И, конечно, забыл спросить нечто вроде: «А тебя как зовут?» — Надо будет — прыгну.

Церковь обычай не одобряла, вспоминая совсем другой праздник — недоброй памяти Возвращение Воителя. Праздник весны, любви, солнца. И — олицетворяющего его Солнцеликого Аргелеба. Поначалу, в раже низвержения «идолопоклонства», жрецы расправлялись со всеми обычаями, традициями и суевериями, запрещали праздники, на которых будто бы развились бесы, штрафовали за старые поговорки с именами Богов. Но потом выяснилось, что сопротивление будет меньше, а усвоят язычники больше, если пойти на определенные уступки. Конечно, временные и не затрагивающие основных догм.

Не запрещать праздники, а подменять своими. Не просто рушить истуканы и капища, а наделить своих святых титулами и чертами старых Богов. Не запахивать пустыри разрушенных храмов, а потом не засеивать солью, а ставить на их месте свои церкви. Не избегать обрядов, а ставить на место старых — новые. И то же — с изображениями богов: изображенное на стенах собора, по сути, то же самое. Вот так же и с прыжками через костер. Некогда они символизировали переход Аргелеба к Исмине через огненную реку. Но Церковь постановила, что полет через пламя готовит людей к посмертному переходу через Огненный Мост в Сад Праведников. Чем больше грехов не успеют они отмолить, тем вероятнее, что пламя Моста не пропустит их в Сад. Но если подготовиться еще здесь — какой-то шанс появляется. Стало быть…

— Надо, — твердо произнесла девушка. — Потому что если всегда уступать, не заметишь, как наденут ошейник.

Фраза девушки показалась Рокетту таинственной и даже, наверное, с оттенком крамолы. Ну что ж, он не имел ничего против тайны. Такая ночь и такая девушка просто не имеют права быть обычными и полностью понятными. Рокетт улыбнулся высыпавшим на небо звездам и, неожиданно для самого себя, взял руку девушки. Она не вырвала пальцы, не отвесила пощечину — ее маленькая, но рано огрубевшая ладонь коснулась его собственной, пальцы неразрывно сплелись.