Варвара Шихарева - Леовичка

— А как же муж оборотившийся? — почти всхлипнул потерпевший крушение Радко, но у Ставгара уже был ответ и на этот вопрос:

— Это раньше сама кровь перевёртышей служила им обвинением и приговором. Теперь же, если волколак или бэр в душегубстве замечены не были, то и вины на них нет!.. Так что и Эрка, и муж её чисты и перед Семёркой, и перед законом!

— Хорошо сказано!.. Я бы и сам не рассудил лучше! — Стоящий на пороге дома старосты Владетель — теперь я припомнила, где видела его, это был один из приятелей Ставгара — обвёл всю площадь цепким, недобрым взглядом и лишь потом не торопясь подошёл ко мне.

— Что ж, часть откупа за пролитую нами по незнанию кровь твоего мужа ты уже получила. Я добавлю оставшееся…

Владетель уже потянулся было к своему висящему у пояса богато расшитому кошелю, но я отступила назад и, разжав ладони, тихо и ясно произнесла:

— Кровь Ирко не покрывается ни серебром, ни золотом…

После моих слов по площади разнёсся одновременный ошарашенный вздох нескольких десятков людей, а Владетель, глядя на упавшее в пыль серебро, изменился было в лице, но Ставгар, положив ему руку на плечо, произнёс:

— Её право, Славрад…

Владетель сглотнул, сердито блеснул глазами, но потом, обронив лишь:

— После поговорим… — повернулся к полянцам.

— Итак, вы слышали: эта женщина и её муж перед законом чисты! От себя же добавлю следующее: если кто будет чинить вдове обиду, то ему каждая её слеза отольётся десятикратно!..

Владетель сразу же отдал мне тело мужа для похорон, а Марек с братом не отступились от своей дружбы и помогли мне перенести Ирко в его дом. Дальше уже всё шло по обычному порядку: на следующий день, пока жена Роско и Кветка готовили поминальные кушанья, а вызвавшаяся помочь, невзирая на хворь, Перла присматривала за детьми, я сама омыла тело мужа и одела его. Новое исподнее, выходные рубаха и штаны, сапоги, безрукавка, сшитая мною для Ирко ещё в первый год нашего супружества и бывшая с тех пор его любимой одеждой…

Теперь, когда не видно было страшных ран, лежащий на лавке Ирко казался спящим, но я глядела на него сухими глазами. Не было во мне больше слёз — только саднящая пустота под сердцем и горькое осознание, что Ирко больше нет… Большой, сильный и добрый бэр навсегда ушёл как из моей жизни, так и из этого мира. Вместе с собою он унёс и часть моей души, и теперь мне оставалось лишь молить его Прародителя, чтобы тот не оставил Ирко одного на потусторонних тропах…

Ещё раз взглянув на мужа, я вернулась в комнату к решившим проводить Ирко в последний путь поселянам и увидела, что Роско и Марек тихо беседуют с пришедшим под мой кров Ставгаром. Мне присутствие Бжестрова было хуже соли на открытую рану, но на время похорон и поминок дом покойного открыт, и, не нарушив древние обычаи, я не могла ни указать Ставгару на дверь, ни даже показать своё недовольство… А потому, сцепив зубы, просто старалась не смотреть на него — благо и сам Ставгар не лез мне на глаза и не спешил с утешеньями, оставаясь в мужском кругу.

…Но в то же время я не могла не заметить, как Ставгар, словно бы позабыв о своём происхождении, наравне с селянами нёс тело Ирко в выбранное мною для могилы потаённое место; как он, не кривя губы на простонародный обычай, бросал растёртые комья земли в выкопанную яму и произносил необходимые, скупые слова…

Да, я всё это заметила, но в то же время не могла понять причины его появления и поведения… Сам же Ставгар заговорил со мною лишь раз — уже во время поминок. Спросил, известны ли мне какие-либо приметы искалечивших Ирко разбойников. Я же в ответ только пожала плечами и холодно заметила:

— Не у меня это надо спрашивать, а у Радко с Гордеком…

— Я потолкую с ними… — тихо уронил мне в ответ Ставгар и больше в тот вечер не проронил ни слова, покинув мой кров, как только солнце стало клониться к закату…

Пришедшая зима покрыла мои горести снегами, отгородила сруб и пасеку от всего мира высокими сугробами… Если полянцы и трепали моё имя в досужих сплетнях, коротая за бесконечными разговорами долгие зимние вечера, я об этом ничего не знала… Да, по правде, и не хотела знать, находя утешение в лепете подрастающей дочки, с которой теперь не разлучалась ни на миг. Осиротелые — пусть Мали в силу малодетства ещё и не осознавала всего ужаса потери, — мы согревали друг друга лаской и нежностью.

Малышка ходила за мною хвостиком и с совершенно серьёзным, истинно отцовским выражением на крошечном личике то и дело пыталась мне помочь в бесконечных заботах и хлопотах. И я стала давать крохе необременительные поручения: смотать клубок ниток, бросить зерно курам, вытереть помытую мною миску… Мали выполняла заданную работу с какой-то недетской обстоятельностью — так, точно священнодействовала в храме, и я, глядя на неё, улыбалась, тайком смахивая непрошеные слёзы…

Ну а когда ненастные дни переходили в не менее хмурые тёмные вечера, а вьюга выла за порогом сруба голодным зверем, я, вышивая рубашку или полотенца, рассказывала устроившейся у меня под боком дочурке бесконечные и причудливые сказки, которые сама же и придумывала по ходу, смешивая воедино старинные хроники, древние легенды и сельские суеверия. В этих длинных, зачастую не имеющих завершения историях из охватившего погибающий город пламени рождался огненный конь с дымной гривой, оседлав которого можно было переместиться в мгновение ока в любое, даже самое отдалённое и глухое место; на берегу реки лунной ночью водили свои хороводы лукавые водяницы вперемешку с косматыми лешими; прекрасная, как солнечный день, дочка князя сбегала из дому за любимым, а Седобородый, посмеиваясь, причудливо переплетал людские судьбы…

Наше с дочкой уединение нарушали лишь Кветка да Марек с Роско. Мужчины помогали мне с дровами и чисткой снега, ну а Кветка, как всегда, развлекала беседами, старательно избегая неприятных для меня тем… Когда же подошло время Праздника Свечей, я неожиданно получила приглашение от Роско и его жены провести этот день с ними. По правде сказать, мне не очень-то хотелось нарушать своё уединение, но мой отказ смертельно обидел бы выселковцев, так что в гости я всё-таки отправилась. Вначале всё было просто и привычно — мы с Марушей и её соседкой помогали детворе лепить из теста птичек, которых потом предстояло запечь в печи. Они символизировали поворот солнца на лето и знаменовали скорое окончание зимы. Мы с Мали скромно трудились над воробьями да жаворонками, приведённый соседкой мальчишка замахнулся на фазана, который в итоге получился похожим на очень длиннохвостую ворону, Маруша с дочкой лепили курочек…